Ты! то есть чудак!
Наделал ты дела! Представь, что я был в больнице. Вдруг ночью к
Григорьевым в Дом {1} стучится почтальон и кричит, где тут Генерал Фет.
Григорьевы раскрывают твое письмо, не зная, от кого оно, и читают эту
путаницу, которой ты и меня сначала довольно напугал. Я думал, что уж свет
рушится и проч. Ну да это к черту. В тюрьме письмом ты меня, разумеется,
обрадовал. Итак, я с помощью Аллы помещаю в "Библиотеке" и "Сыне отечества"
{2}. Посылаю стихов столько, что их хватит на два журнала {3}. Напиши мне
немедля, как их примут г-да Губер и Сеньковский. Разумеется, это мне знать
необходимо. Надеюсь, что на этот раз стихи написаны лизибельно и хотя в два
столбца некоторые, но ты не будешь читать их задом наперед. Разумеется, что
там, где римская цифра, там и начало стихотворения и до следующей и проч.
Ей-ей, терпеть не могу долго писать писем.
За Лирический Пантеон {4} денги я нынче отдал, понеже нахожусь дома, а
завтра ложусь в Градскую больницу {5}, где меня намерены угощать холодной
водою, я говорю денги отданы и экземпляры надевают у переплетчика сорочки,
на следующей недели я непременно пришлю к тебе экземпляр. Каков то будет
успех!?? и проч.
Между нами будь сказано я теперь нуждаюсь в деньгах как черт, который
впрочем в них не имеет ни малейшей нужды, и если б хоть в генваре редакция
соблаговолила прислать сколько нибудь, то крайне бы обязала, сиречь удружила
бы. Представь понеже я не мог еще достать Библиотеки за октябрь, то не читал
твоих трудов. Что касается до Ифигении {6}, то я еще не знаю, скоро ли
примусь за нее, и во всяком случае не иначе пришлю, как переработавши
хорошенько. Это труд важный. Что еще писать к тебе <...> Цена моей книги
самая умеренная 1 р. серебром. Благодаря бога теперь мечты о литературной
деятельности проникли и заняли все мое существо, иначе бы мне пришло худо.
Душа в разладе, потому что обстоятельства грязны до омерзения. Готов
трудиться для Ваших двух журналов сколько сил хватит, но, право, нахожусь в
худом положении и в долгу как в шелку. Только один Аллах, которому
препоручаю твою башку, может мне помочь. Прости до следующей недели. А ты,
чудак, не ленись и пиши, то есть пиши, если понимаешь меня, т. е. пиши ко
мне, пиши и непременно пиши теперь, принял в разум, ну так пиши.
Фёт.
2
22 декабря <1840 г.>
Иринарх!
Досадно, ужасно досадно, что я не могу поговорить с тобою на словах.
...* Он также был тогда Разодран в этой схватке на две части. Одну из них схватил себе Дракон, Другую Лев. И, стоя над добычей, Они рычали, скаля зубы...
*Спарапет. *Царь! Нам нестерпимо эти речи слушать!
*Царь. *Я все хочу узнать. (Еврею) Что было дальше?
*Еврей.* И шли года, и видел я - лежит Твоя страна, как некий труп в пустыне, Не мертвая, однако, но живая, Затем, что взор ее порой блистал, И грозный голос иногда ее Был слышен. Но явился третий зверь, Подобный Парду. Из пустынь внезапно Он ринулся, и Льва он повалил, И тяжкие нанес Дракону раны. И вновь я видел много страшных битв, Невидимых народов наступленья, И слышал гулы новых языков. И вот страна твоя, о Царь, очнулась, И как бы ото сна, и ожила опять, И язвы ребр ее вдруг исцелились. И я увидел в глубине веков, Как сквозь туман мы видим в отдаленье, Что также две возносит твой народ Главы, и обе в золотых коронах, И два царя венцы приемлют эти: Один - в горах, другой - на берегу Морском. Близ них сверкают грады златом, И к ним плывут с богатством корабли, И славят их певцы на звонких гуслях, И им вещают правду мудрецы, И весь народ довольством общим счастлив.
*Царь.* Благодарю, Еврей! Получишь ты За предсказанье тысячу статеров С моим изображеньем, - золотых.
*Еврей. *Царь! Я не все сказал. Вновь некий голос Мне повелел: "Смотри!" И видел я Престол Всевышнего. Там херувимы, Из огненных кадильниц фимиам Струя пред троном, горестно рыдали И лики закрывали, вопия: "Помилуй!" Но Творец был непреклонен. И длань сурово на Восток простер. И там тогда, в пустынях каменистых, В ущельях гор, всклубился новый вихрь, И полчища незнаемых чудовищ Вдруг ринулись на мир. И был ужасный Рев, стон и плач и скрежеты зубов, И грады рушились в пожаре лютом, И трупы запружали воду рек, И обращались в пустоту поля. И не было, кто мог бы устоять Пред той грозой. Все стало степь и мгла. И вновь твой край я видел, распростерт Как труп, на перекрестке трех дорог.
