..... Он даже приобрел роскошный английский кипсэк - и (о позор!)
любовался "украшавшими" его изображениями разных восхитительных Гюльнар и
Медор... Но его постоянно сдерживала прирожденная стыдливость. В доме он
занимал бывший отцовский кабинет, который был также его спальней; и постель
его была та же самая, на которой скончался его отец.
Великим подспорьем всего его существования, неизменным товарищем и
другом была ему его тетка, та Платоша, с которой он едва ли менялся десятью
словами в день, но без которой он не мог бы ступить шагу. Это было
длиннолицее, длиннозубое существо, с бледными глазами на бледном лице, с
неизменным выражением не то грусти, не то озабоченного испуга. Вечно одетая
в серое платье и серую шаль, от которой пахло камфарой, она скиталась по
дому, как тень, неслышными шагами; вздыхала, шептала молитвы - особенной
одну, любимую, состоявшую всего из двух слов: "Господи, помоги!" - и очень
дельно распоряжалась по хозяйству, берегла каждую копейку и все закупала
сама. Племянника своего она обожала; постоянно кручинилась об сто здоровье -
всего боялась - не за себя, а за него, - и, бывало, чуть что ей покажется,
сейчас тихонько подойдет и поставит ему на письменный стол чашку грудного
чаю или погладит его по спине своими мягкими, как вата, руками. Яков не
тяготился этим ухаживаньем, - грудного чаю, однако, не пил - и только
одобрительно покачивал головою. Очень он был впечатлителен, нервен,
мнителен, страдал сердцебиеньем, иногда одышкой; подобно отцу, верил, что
существуют в природе и в душе человеческой тайны, которые можно иногда
прозревать, но постигнуть - невозможно, верил в присутствие некоторых сил и
веяний, иногда благосклонных, но чаще враждебных, и верил также в науку, в
ее достоинство и важность. В последнее время он пристрастился к фотографии.
Запах употребляемых снадобий очень беспокоил старуху тетку - опять-таки не
для себя, а для Яши, для его груди; но, при всей мягкости нрава, в нем было
немало упорства - и он настойчиво продолжал полюбившееся ему занятие...
|
