...
Я решился писать; но одно воспоминание вызывало сотни других; все
старое, полузабытое воскресало: отроческие мечты, юношеские надежды, удаль
молодости, тюрьма и ссылка - эти ранние несчаетия, не оставившие никакой
горечи на душе, пронесшиеся, как вешние грозы, освежая и укрепляя своими
ударами молодую жизнь".
Этот раз я писал не для того, чтобы выиграть время, - торопиться было
некуда. (28)
Когда я начинал новый труд, я совершенно не помнил о существовании
"Записок одного молодого человека" и как-то случайно попал на них в British
Museume 25, перебирая русские журналы. Я велел их списать и перечитал.
Чувство, возбужденное ими, было странно: я так ощутительно увидел, насколько
я состарелся в эти пятнадцать лет, что на первое время это потрясло меня. Я
играл еще тогда жизнию и самим счастием, как будто ему и конца не было. Тон
"Записок одного молодого человека" до того был розен, что я не мог ничего
взять из них; они принадлежат молодому времени, они должны остаться сами по
себе. Их утреннее освещение нейдет к моему вечернему труду. В них много
истинного, но много также и шалости; сверх того, на них остался очевидный
для меня след Гейне, которого я с увлечением читал в Вятке. На "Былом и
думах" видны следы жизни, и больше никаких следов не видать.
Мои труд двигался медленно... много надобно времени для того, чтобы
иная быль;отстоялась в прозрачную думу-.неутешительную, грустную, но
примиряющую пониманием. Без этого может быть искренность, но не может быть
истины!
Несколько опытов мне не удались, - я их бросил. Наконец, перечитывая
нынешним летом одному из друзей юности мои последние тетради, я сам узнал
знакомые черты и остановился... труд мой был кончен!
Очень может быть, что я далеко переценил его, что в этих едва
обозначенных очерках схоронено так много только для меня одного; может, я
гораздо больше читаю, чем написано; сказанное будит во мне сны, служит
иероглифом, к которому у меня есть ключ...
|
