Отец мой охотно отдавал дворовых мальчиков к немцам в /науку. /Все хозяева были неумолимые, сист..
внимание на то, что влекло его к себе с особенной силой, как человека и поэта народного по преимуществу, начиная от природы, которую он подверг такому осязательному анализу, ..
Озарится ль в душе то, что было темно, От нежданного яркого света, Или вылетит голубь, тоскуя, в окно, На призыв не дождавшись ответа? Без Даты!..
Легкая коляска, запряженная породистою серою четверкой, бежала по
безлюдному раздолью черноземных степей, разбирая путаницу частых росстаней и
перекрестков. По левую сторону не старого, расплывшегося кучера и запуская
порою ему за спину правую руку в перчатке, чтобы придержаться за
лакированный прут козел, сидел плотный малый в щегольской серой шляпе и с
едва пробивающимися усами. В глубине коляски, у которой верх был откинут,
лицом к малому, которого звали Василием, сидел, в далеко не щегольской серой
шляпе с широкими полями и в светло-серой накидке, старик лет шестидесяти.
Седая окладистая борода его совершенно сливалась с остальным нарядом, и
только темнеющие усы и брови указывали, что когда-то он был темно-русый.
Сильно припудренные пылью, ничем не выдающиеся черты его лица выражали
усталость и апатию, а небольшие карие глаза равнодушно смотрели на
откидывающийся в обе стороны веер зеленеющих хлебных загонов. Тонкий
наблюдатель мог бы рассмотреть в этих усталых глазах некоторую вдумчивость и
проблески нетерпения.
Назовем старика Афанасием Ивановичем {1}, так как ярлык этот
общеизвестен. Рядом с ним, по правую его руку и за спиной кучера, сидела и
Пульхерия Ивановна. На ней была легкая шляпка с вуалеткой, покрывающей лицо,
и парусиновое пальто. Несмотря на ее пятьдесят лет; в волосах ее не заметно
было седины. Между ними в ногах стоял на ребро средней величины чемодан.
Кроме того, у ног Пульхерии Ивановны ютились всякого рода плетеные корзинки
и на самом сиденьи между путниками торчали ручки небольшого сака. Видно
было, что Пульхерия Ивановна добровольно подвергала себя всяким стеснениям,
лишь бы дать возможно более простора Афанасию Ивановичу. Со своей стороны,
когда какая-либо мелочь приползала с указанного ей Пульхерией Ивановной
места к нему под ноги и Пульхерия Ивановна начинала хлопотать о
восстановлении нарушенного порядка, Афанасий Иванович не без раздражения в
голосе говорил:
- Оставь, пожалуйста. Корзина нисколько меня не беспокоит. Охота тебе
возиться.
Разбегающаяся во все стороны степь только казалась до краев горизонта
сплошным зеленым ковром, там и сям изрезанным черными полосами, но, в
сущности, эта гладь нередко прерывалась значительными углублениями и даже
бесконечными оврагами, на дне которых текли степные ручьи и речки. Кроме
таких крупных задержек, представляемых самою природою края, много их
возникает в силу давнишней езды одноконных обозов в грязное, преимущественно
осеннее время. Стоит гладкому и широкому проселку углубиться на известное
расстояние в почву, и углубление это с годами превращается в тесное корыто,
по которому с величайшим трудом могут разъехаться две одноконных подводы,
зато несчастным пристяжным тройки, а тем более четверки приходится на всем,
нередко значительном, расстоянии совершать полувоздушные путешествия по
откосам.
На Пегаса я воссевши, Полечу в страны далеки, В те я области обширны, Что Понт Черный облегают, Протеку страны и веси, Где стояло сильно царство Славна древле Мифридата, Где Тигран царил в Арменьи; Загляну я во Колхиду, Землю страшну и волшебну, Где Ясон, обняв Медею, Укротил сурово сердце Сей волшебницы ужасной. О любовь, о лесть пресладка, Можно ль в свете отыскать, где Тебе сердце непокорно?
Посещу я и Тавриду, Где столь много всегда было Превращений, оборотов, Где кувыркались чредою Скифы, греки, генуэзцы, Где последний из Гиреев Проплясал неловкий танец; Чатырдаг, гора высока, На тебя, во что ни станет, Я вскарабкаюсь; с собою Возьму плащ я для тумана, А Боброва в услажденье.
Из Тавриды в Таман прямо, А с Тамана чрез Кавказски Горы съеду я на Волгу, Во Болгарах спою песню; Воздохну на том я месте, Где Ермак с своей дружиной, Садясь в лодки, устремлялся В ту страну ужасну, хладну, В ту страну, где я средь бедствий, Но на лоне жаркой дружбы Был блажен и где оставил Души нежной половину. Воздохну, что нет уж силы, О Ермак, душа велика, Петь дела твои!.. Я с Волги Перейду на Дон, где древле (Так, как ныне) коней быстрых Табуны паслися многи, Где отечество удалых Молодцов, что мы издавна Называли козаками.
Сошед с Дона, к Ворисфену Мы стопы свои направим. Там Владимир, страны многи Покорив своей державе, В граде Киеве престольном Княжил в блеске пышна сана Над обширным царством русским, Окружен всегда толпою Славных рыцарей российских; Он для памяти потомства Живет в Несторе и в сказках. О блажен, блажен сугубо!
Со Днепра пойдем к Дунаю; На могиле древней мшистой Мы несчастного Назона Слезу жаркую изроним. От Дуная морем Черным Поплывем ко Геллеспонту И покажем ту дорогу, По которой плывши смело, Войны росские возмогут, Византии стен достигши, На них твердо водрузити Орлом славно росско знамя. Но то скоро ли свершится? Будто время уж настало, Мне то снилося недавно - Хотя снилось, но не знаю, Когда будет,- не пророк я, Но то знаю - оно будет...
