елеза; одеяло ярко-рыжего цвета с бледно-голубыми полосками, красная подушка, голубая подушка, соломенная корзина для мусора, две стеклянные вазы под цветы, штопоры, открывал..
Можешь идти. Вельвицкий. Слушаю-с. Так, стало быть-с, бумаги по делу вдовы Кауровой приготовить-с?.. Балагалаев. Ну, конечно, конечно...
Я - тот самый тип, что продает вам разное дерьмо. Тот, что заставляет вас мечтать о вещах, которых у вас никогда не будет. О вечно лазурных небесах, о неизменно соб..
Мазурка приходила к концу. Люстры горели уже не так ярко. Многие
прически порастрепались, букеты увяли, даже терпеливые камелии видимо
потускнели. Адъютант, танцевавший в первой паре, объявил, что это последняя
фигура.
- Посмотрите, как весел Ковалев, - сказала моя дама, обращаясь ко мне,
- как ловко он несется с С...вой. Сейчас видно, что он счастлив. И точно,
она прехорошенькая!
Я кивнул головой в знак согласия.
- Отчего вы так милостиво киваете головой? Неужели вы не удостоиваете
сказать слова в честь красоты С...вой?
- Когда солнце на небе, звезды...
- Пожалуйста, без общих мест. Право, она прелестна, да и Ковалев такой
милый...
- Весьма приятно будет мне передать ему ваше лестное о нем мнение.
- Это не одно мое мнение, но всех, кто его знает.
Между тем мазурка кончилась. Стулья загремели, и я раскланялся с моей
дамой.
- На два слова, - сказал Ковалев, взяв меня под руку и отводя в
соседнюю комнату. - Мы скоро уезжаем?
- Сейчас же.
- Как это можно? С последнего собрания, да еще и перед походом.
- Мазурка кончена. Что ж тут делать?
- Верно, будет полька, а может быть, и галопад.
- Бог с ними!
- Ну так слушай: у меня есть до тебя просьба.
- Сделай милость...
- Ты знаешь, мы выходим послезавтра в поход, а вам кажется, назначено
месяца через два.
- Да.
- Когда вы выйдете, кто поступит на ваши квартиры?
- Никто.
- Ты где оставишь лишние вещи?
- В моем казенном домике.
- Кто за ними присмотрит?
- Поселенный инвалид.
- Позволь и мне прислать к тебе свой хлам, воз целый наберется. Чего
там нет! Седел, мундштуков, корд, мебели, книг, старых бумаг - одним словом,
всякой дряни... А нам велено очистить квартиры под резервы.
- Пожалуйста, не ораторствуй, а присылай.
- Спасибо. Прощай.
Я уехал в гостиницу, переоделся и в восемь часов утра был уже в штабе
полка.
... Да как вышел я за Днепр, как повидел, что это уже не наша панская Украина, а вольная со светосоздания царина*, значит, божья степь, где, куда ни глянешь, все поле да поле, ковыль расстилается да коршунье летает,- всполз я, избитый и усталый, на курган и поглядел этак вперед себя. Голова, брат, и закружилась, а глаза чуть не ослепли от свету, простора да сверканья всякого. И смотрел я, Хоринька, с кургана того от утра вплоть до вечера; упал и заплакал с радости. Так бы, кажись, и пошел на все четыре стороны разом... Волюшка, воля! Постой, и ты не то заговоришь, как увидишь ее! Сказано, рай! Знаешь бурлацку песню:
Эх ты, степь моя, степь бердянская!.. Жизнь постыла, неволя панская!
* Царина - пахотная степь, поле или выгон.
Веселый вожак, выйдя из глубокого оврага, по дну которого шел с товарищем, несмотря на усталость, звонко запел, потом вдруг засмеялся и замолчал. - Харько! - сказал он, плетясь в гору. - Что? - Ты Левенчук по прозванию? - Левенчук. - Ну, тебя же мы, как придем, окрестим иначе. Вот я Милороденко по прозвищу, там на хуторе, дома, значит по ихней панской ревизии; а в бурлаках я, братец, повсегда Александр Дамский, и имени уж теперь ни в жисть не меняю; так меня все кавалеры там, значит, помещики, и знают, потому что пачпорта теперь уж мне не нужно,- и без него я знаю как обойтись. А вот тебе пачпортик на первый раз нужен. Слушай, Харько... - Что, Василь Иваныч? - грустно отозвался, вздыхая, новичок. - Как придем мы на границу, до ногайских степей, береги ты меня, душа Хоринька. Покаюсь тебе. Непьющ я сызмальства, а как доберусь до воли,- себя не помню,- пять раз в шинке у Лысой Ганны пропивался, как собачий сын, до нитки. Береги меня, Харько, как свою душу; не давай мне сразу простору; ублажай меня, уговаривай, да поделикатней при людях,- потом, пожалуй, и свяжи, даже поколоти, обругай самою скверною бранью, а водки много не давай...
