А.А. Фет. Сочинения в двух томах. Том второй.
М., "Художественная литература", 1982
Подготовка текста, составление, комментарии А. Е. Тархова
Есть люди, которые разговаривают вслух сами с собою. Не знаю, чего это
признак и как бы растолковал доктор Крупов {1} подобную манию? Но я должен
сознаться, что нередко вслух разговариваю сам с собою. В настоящую минуту
делаю то же самое...
Все науки, все искусства стремятся к одной цели - постигнуть природу,
разгадать ее отрывочные явления и привести их в духе нашем, так сказать, к
одному знаменателю; а между тем исследователи, положа руку на сердце, должны
признаться, что в объяснениях своих они говорят только слова и слова, а
природа все-таки - древняя Изида {2}. Да зачем нам ходить так далеко,
рассматривать окружающий нас мир? Там бездна. Загляните в себя: что такое
мысль? Какой это своенравный, неуловимый деятель; а между тем у ней есть
своя, строгая, беспощадная логика, сокровенная, загадочная, как самая мысль,
не зависящая от нашей воли и потому неизбежная, как судьба.
- Как это старо! - говорите вы. Согласен. А между тем я беспрестанно в
своих монологах натыкаюсь на подобную сторону, о которой благоразумные люди
и не думают, потому что это бесполезно.
Да и как же мне не говорить об этом?
На днях случилось со мной следующее. После обеда У знакомых, отдыхая, в
числе прочих, на креслах, в кабинете, я, от нечего делать, начал
рассматривать лежавшую близ меня иллюстрированную натуральную историю. Между
прочими, прекрасно исполненными политипажами, мне попалось на глаза
изображение жирного, неуклюжего зверка, с совершенно круглой головой, на
которой только обозначались места для глаз, а самых глаз не было заметно.
Выражение всей фигуры, и особенно головы, самое бессмысленное и между тем в
высшей степени злое. С первого взгляда на этот политипаж я почувствовал, что
уношусь из кабинета куда-то далеко; и когда глаза мои прочли французскую
подпись: "Ziemsky", я невольно вскрикнул; но так громко, что присутствующие
расхохотались. Разгадайте мне, каким образом в то же мгновение душа моя
осветилась палевыми лучами заходящего южного солнца, наполнилась
благоуханием вечерней степи, и мне показалось, что я опять молод, что там,
далеко, будут меня поджидать каждую минуту... подождут перед чаем, подождут
за самоваром, пред ужином, за ужином и наконец долго, долго после ужина.
... Of course, Sir Charles didn't believe a word of it; but his curiosity was roused; he wished to see and judge for himself of the wonderful thought-reader.
"What would be his terms, do you think, for a private seance" he asked of Madame Picardet, the lady to whom the Seer had successfully predicted the winning numbers.
"He does not work for money," Madame Picardet answered, "but for the good of humanity. I'm sure he would gladly come and exhibit for nothing his miraculous faculties."
"Nonsense!" Sir Charles answered. "The man must live. I'd pay him five guineas, though, to see him alone. What hotel is he stopping at?"
"The Cosmopolitan, I think," the lady answered. "Oh no; I remember now, the Westminster."
Sir Charles turned to me quietly. "Look here, Seymour," he whispered. "Go round to this fellow's place immediately after dinner, and offer him five pounds to give a private seance at once in my rooms without mentioning who I am to him; keep the name quite quiet. Bring him back with you, too, and come straight upstairs with him, so that there may be no collusion. We'll see just how much the fellow can tell us."
I went, as directed. I found the Seer a very remarkable and interesting person. He stood about Sir Charles's own height, but was slimmer and straighter, with an aquiline nose, strangely piercing eyes, very large, black pupils, and a finely-chiselled, close-shaven face like the bust of Antinous in our hall in Mayfair. What gave him his most characteristic touch, however, was his odd head of hair, curly and wavy like Paderewski's, standing out in a halo round his high white forehead and his delicate profile...
