Первое предположение, по моим воспоминаниям, вероятнее. Точно так же
знаю наверное, что раньше 1848 г. я не мог приехать в домовый отпуск из
полка, где был утвержден в должности полкового адъютанта, хотя и тут не могу
вполне точно определить года, да и не считаю, с своей точки зрения, этого
важным.
Дома меня встретил самый радушный прием. Хотя старик отец по принципу
никому не высказывал своих одобрений, но бывшему эскадронному командиру
видимо было приятно, что я занимаю в полку видное место.
В доме я застал меньшую нашу сестру Надю, недавно кончившую учение, -
смолянку, совершенно неопытную, по наружности весьма интересную, пылкую и
любознательную семнадцатилетнюю девушку. Хотя стихи мои около десяти лет уже
были знакомы читателям хрестоматий, Надя едва ли не одна из целого семейства
знала о моем стихотворстве и искала со мною бесед. Невзирая на
кратковременное пребывание дома, я, с своей стороны, старался поддерживать
ее любознательные и эстетические стремления; конечно, тайком от отца,
считавшего Державина великим поэтом, а Пушкина безнравственным писателем, и
ревновавшего втайне свою любимую Надю ко всякого рода сторонним влияниям.
Занятый устройством своих разбросанных имений, отец сам редко выезжал в
гости и только охотно отпускал Надю в Волково к однофамильцам соседям за 12
верст, т. е. версты за три за город Мценск, от которого наши Новоселки в
7-ми верстах. Владелец Волкова был худощавый, боявшийся чахотки, но
чрезвычайно подвижной, сорокалетний брюнет {107}. Воспитанник юнкерской
школы, он, как и все его семейство, отлично говорил по-французски, знаком
был со старой и новейшей французской литературой, а равно и с корифеями
русской словесности. Но насколько мало в сущности занимала его литература,
настолько в душе он был прирожденным музыкантом и по целым часам
фантазировал на рояле, которым прекрасно владел. Женат он был на красивой в
то время Каровой, от которой имел двух девочек и мальчика. Не без основания
предполагаю, что молодая женщина гораздо более чем он и с большим толком
предавалась чтению французских и русских книг. Кроме того, в доме проживала
и мать Шеншина, не жившая с мужем. Последний, очевидно, любя свободу,
устроился так, чтобы жить одному в большом доме смоленского имения, где
проводил время, между прочим, расхаживая по пустым комнатам и напевая:
Гром победы раздавайся.
Отделивши двух сыновей, в том числе и волковского хозяина, старик
Шеншин выдавал своей жене и двум весьма зрелым дочерям девицам по триста
рублей в год, и на эти деньги все трое проживали в Волкове, внося две трети
своего дохода в общее хозяйство.
