Гегелева апофтегма **** достигает своей истинной формы и принимает такой вид: логическое эвольвирует ***** в природу, а приро..
ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
Крым это поисправил, а то меры не было вздорам. Рассказывали, например, какие-то полудикие анекдоты, как пришли два офицера в трактир и, видя двух штатских, говорят лакею: "Подай нам двух титулярных советников!..
Как бы педагоги и физиологи ни отнеслись к словам моим, я буду
настойчиво утверждать: первым впечатлением, сохранившимся в моей памяти,
было, что кудрявый, темно-русый мужчина, в светло-синем халате на черном
калмыцком меху, подбрасывает меня под потолок, и мне было более страшно, чем
приятно. Самые черты лица этого человека твердо врезались мне в память, так
что я узнал его двадцать лет спустя, хотя в течение всего этого времени не
видал даже его портрета. Этот человек был родной брат матери моей, сын
Дармштадтского обер-кригскомиссара Карла Беккера, носивший в России имя
Эрнста Карловича, точно так же, как мать моя, до присоединения к
православной церкви, носила название Шарлотты Карловны {1}. Но как
восприемником ее был родной брат отца моего Петр Неофитович, то мать в
православии называлась Елизаветой Петровной. Такое светлое пятно на
непроницаемом мраке памяти моей в данное время почти невероятно, так как мне
не могло быть более 1 1/2 года от роду. Конечно, я ничего не помню, каким
образом дядя Эрнст прибыл к нам в Новоселки и снова уехал в Дармштадт. Точно
так же, как память моя до самых слабых сумерков своих находит лики моих
родителей и моего крестного отца, дяди Петра Неофитовича, - я не помню
времени, когда бы при мне не было крещеной немки Елизаветы Николаевны.
Равным образом не помню нашего переезда во Мценск, в наемный дом с
мезонином, по случаю службы отца в должности уездного предводителя
дворянства. В этот период ребяческая память сохранила несколько совершенно
ясных пятен. Так я помню прелестную девочку, сестру Анюту, годом моложе
меня, и худощавого, болезненного мальчика, брата Васю, моложе меня на два
года. Сестренку свою я любил с какою-то необузданностью, и когда
набрасывался целовать ее пухленькие ручки и ножки, как бы перевязанные
шелковинками, кончалось тем, что жестоко кусал девочку, и та поднимала
раздирающий вопль. На крик вбегала мать и сама плакала от отчаяния. Напрасно
прибегала она ко всякого рода наказаниям: ничто не помогало. Однажды,
услыхав крик девочки, мать совершенно потеряла голову и, схватив меня за
руку, сильно ее укусила. Симпатия {2} подействовала: с той поры я уж не
кусал сестру. Ту же безграничную любовь, которую внушала мне сестренка,
чувствовал ко мне брат Вася. Образ отца, возникший передо мною с раннего
детства, мало изменился впоследствии. Круглое, с небольшим широким носом и
голубыми открытыми глазами, лицо его навсегда сохранило какую-то
несообщительную сдержанность. Особенный оттенок придавали этому лицу со
тщательно выбритым подбородком небольшие с сильною проседью бакенбарды и
усы, коротко подстриженные.
...
Познакомившись со стариком, Хайме заинтересовался этими украшениями.
- Мальчиком я служил юнгой на английской шхуне, - ответил Вентолера на
ивисском диалекте, произнося слова нараспев тонким голоском. - Хозяин был
надменный мальтиец с баками и серьгами. И я сказал себе: когда я стану
мужчиной, то буду как хозяин... Когда-то я был большим щеголем, выглядел не
так, как сейчас, и мне нравилось подражать почтенным людям.
В первые дни ловли около Ведры Хайме не обращал внимания ни на воду, ни
на снасть, которую держал в руке, и только смотрел, не отрываясь, на
колосса, высившегося над морем и точно оторванного от берега.
Скалы громоздились одна на другую и тянулись вверх, заставляя зрителя
закидывать голову, чтобы увидеть острую вершину. Прибрежные утесы были
вполне доступны. Море проникало под узкие арки подводных пещер, служивших в
свое время убежищем для корсаров, теперь же иногда - складами для
контрабандистов. Можно было пройти по берегу, прыгая с утеса на утес среди
зарослей можжевельника и других диких растений, но дальше, вглубь, скала
высилась прямая, гладкая и неприступная, круто обрываясь серыми
отшлифованными стенами. На огромной высоте было несколько площадок, покрытых
зеленью, а над ними скала вздымалась отвесно до самой вершины, остроконечной
как палец. Охотники карабкались на эту твердыню, правда не до самой вершины,
используя, углубления в камне и достигая таким образом первых площадок. Выше
всех забирался, по словам дядюшки Вентолера, только один монах, сосланный
правительством за карлистскую агитацию. Он и построил на берегу Ивисы
обитель Кубельс.
- Это был человек суровый и отважный, - продолжал старик. - Говорят, он
водрузил на самом верху крест, но его уже снесли злые ветры.
Фебрер видел, как по впадинам огромного серого утеса, оттененного
зеленью можжевельника и морских сосен, скакали цветные пятнышки, словно
красные или белые блошки, непрерывно сновавшие взад и вперед...