Нейрейтер и Беком в опере.
<...>
Не один Мочалов оказался властителем наших с Григорьевым сердец: в не
меньший восторг приводила нас немецкая опера. Трудно в настоящую минуту
определить, кто из нас нащипывал восторг в другом; но я должен сказать, что
мы мало прислушивались к общественной молве и славе и, наслаждаясь
сценическим искусством, увлекались не столько несомненным блеском таланта,
сколько кровью сердца, если позволено так выразиться. Так, мы с наслаждением
слушали Роберта 18-Бека и оставались совершенно равнодушными к Голланду,
несколько запоздавшему со своею громадною репутацией из Петербурга; но
подобно тому, как нас приводил на границу безумия Мочалов, влюбленный в
Орлову, так увлекал и влюбленный в Алису-Нейрейтер Бертрам-Ферзинг. Когда
он, бывало, приподняв перегнувшуюся на левой руке его, упавшую у часовни в
обмороке Алису и высоко занесши правую руку, выражал восторг своей близости
к этой безупречной чистоте фразой: "du zarte Blume"!, {ты нежный цветок!
(нем.).} потрясая театр самою низкою нотой своего регистра, мы с Григорьевым
напропалую щипали друг друга <...>
С переходом на второй курс университетские занятия более
специализировались. Юристы еще более подпали под влияние профессора Редкина,
и имя Гегеля до того стало популярным на нашем верху, что сопровождавший по
временам нас в театр слуга Иван, выпивший в этот вечер не в меру, крикнул
при разъезде вместо: "Коляску Григорьева!" - "коляску Гегеля!". С той поры в
доме говорили о нем, как об Иване Гегеле. Не помню, кто из товарищей подарил
Аполлону Григорьеву портрет Гегеля, и однажды до крайности прилежный
Чистяков, заходивший иногда к нам, упирая один в другой указательные пальцы
своих рук и расшатывая их в этом виде, показывал воочию, как борются
"субъект" с "объектом". Кажется, что в то время Белинский не поступал еще в
"Отечественные записки" {19} как критик и не открывал еще своего похода
против наших псевдоклассических писателей. {20} Не думая умалять значения
его почина в этом деле, привожу факт, доказывающий, что поднятая им тема
носилась в воздухе. Одно из величайших духовных наслаждений и представляет
благодарность лицам, благотворно когда-то к нам относившимся. Не испытывая
никакой напускной нежности по отношению к Московскому университету, я всегда
с сердечной признательностью обращаюсь к немногим профессорам, тепло
относившимся к своему предмету и к нам, своим слушателям. Вследствие
положительной своей беспамятности я чувствовал природное отвращение к
предметам, не имеющим логической связи. Но не прочь был послушать теорию
красноречия или эстетику у И. И. Давыдова, историю литературы у Шевырева или
разъяснение Крюковым красот Горация. Вероятно, желая более познакомиться с
нашей умственной деятельностью, И. И. Давыдов предложил нам написать
критический разбор какого-либо классического произведения отечественной
литературы.
