д. Всякий хоронит дальше свою душевную жизнь; всякий так и смотрит на вас, как будто говорит: "ведь я сюда пришел, чтоб танцевать или чтоб прическу пока..
И вот тогда, из самых недр земли раздался глухой и зловещий грохот. Земля содрогнулась. Задрожали скалы. Огромные массы разби..
Зачем? Почему? Они и это знают, - они сами говорят о себе: "- Ах, все мы не плохие люди, но - такие жалкие и несчастные. И при этом мы глупы, слишком глупы!..
До самого экзамена я продолжал брать уроки истории по тетрадкам Беляева
"хромбеса", {1} который постоянно говорил мне о приготовляемом им в
университет изумительном ученике Аполлоне Григорьеве. "Какая память, какое
прилежание! - говорил он, - не могу нахвалиться. Если, бог даст, поступите
оба в университет, сведу вас непременно". <...>
Познакомившись в университете, по совету Ив. Дм. Беляева, с
одутловатым, сероглазым и светло-русым Григорьевым, я однажды решился
поехать к нему в дом, прося его представить меня своим родителям.
Дом Григорьевых с постоянно запертыми воротами и калиткою на задвижке
находился за Москвой рекой, на Малой Полянке, в нескольких десятках саженей
от церкви Спаса в Наливках. Приняв меня как нельзя более радушно, отец и
мать Григорьева просили бывать у них по воскресеньям. А так как я в это
время ездил к ним на парном извозчике, то уже в следующее воскресенье
старики буквально доверили мне свозить их Полонушку в цирк. До той поры они
его ни с кем и ни под каким предлогом не отпускали из дому. {2} Оказалось,
что Аполлон Григорьев, невзирая на примерное рвение к наукам, успел, подобно
мне, заразиться страстью к стихотворству, и мы в каждое свидание передавали
друг другу вновь написанное стихотворение. {3}
Свои я записывал в отдельную желтую тетрадку, и их набралось уже до
трех десятков. Вероятно, заметив наше взаимное влечение, Григорьевы стали
поговаривать, как бы было хорошо, если бы, отойдя к Новому году от Погодина,
{4} я упросил отца поместить меня в их дом вместе с Аполлоном, причем они
согласились бы на самое умеренное вознаграждение.
У Григорьевых взаимное впечатление отцов наших оказалось самым
благоприятным. Старик Григорьев сумел придать себе степенный и значительный
тон, упоминая имена своих значительных товарищей по дворянскому пансиону.
Что же касается до моего отца, то напускать на себя серьезность и
сдержанность ему никакой надобности не предстояло.
Мать Григорьева, Татьяна Андреевна, скелетоподобная старушка, поневоле
показалась отцу солидною и сдержанной, так как при незнакомых она
воздерживалась от всякого рода суждений. Мой товарищ Аполлон не мог в то
время кому бы то ни было не понравиться. Это был образец скромности и
сдержанности. Конечно, родители не преминули блеснуть его действительно
прекрасной игрой на рояли. {5}
Пока мы с Аполлоном ходили осматривать антресоли, где нам предстояло
поместиться, родители переговорили об условиях моего помещения на полном со
стороны Григорьевых содержании. Ввиду зимних и продолжительных летних
вакаций, годовая плата была установлена в 300 рублей.
... Когда он был дома - а он был почти всегда дома, - он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мел кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены. Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей. Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало. Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи. Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: "Кто сюда натащил и наставил все это?" От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью. По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки...
