Я не только не считал потерянным время, проведенное во сне, но, на против, жалел часов, отнятых у сна для жизни наяву. Но, конечно, во сне я искал жизни, т...
ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
По милым, отдаленным воспоминаниям детства она всегда любила этот день и всегда ожидала от него чего-то счастливо-чудесного...
Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич (1820 год - 1892 год) - известный русский поэт.
Сын состоятельного родовитого помещика. Детство провел в поместьи Орловской губернии. В Московском университете сблизился с кругом журнала "Москвитянин", где печатались его стихи. В печати выступил со сборником "Лирический пантеон" [1840]. Как "незаконнорожденный" Фет был лишен дворянства, права наследования и отцовского имени; с молодых лет до старости упорно добивался восстановления утраченных прав и благосостояния разными способами. С 1845 по 1858 служил в армии. В 50-х гг. сблизился с кругом журнала "Современник" (с Тургеневым, Боткиным, Л. Толстым и др.). В 1850 вышли "Стихотворения" под. ред. Григорьева, в 1856 под ред. Тургенева). С 1860 Фет отдался усадебному "домостроительству". Враждебно настроенный к реформам 1861 и к революционно-демократическому движению, Фет разошелся даже со своими либеральными друзьями и в 60-70-х гг. умолк как поэт. В эти годы он выступал лишь как реакционный публицист, в "Русском вестнике" Каткова (в письмах "Из деревни") порицал новые порядки и нападал на "нигилистов". В эпоху реакции 80-х гг. Фет возвратился к художественному творчеству (сб. "Вечерние огни", 1883, 1885, 1888, 1891, переводы).
В 40-50-х гг. Фет был крупнейшим представителем плеяды поэтов (Майков, Щербина и др.), которые выступали под лозунгом "чистого искусства". Как поэта "вечных ценностей", "абсолютной красоты" Фет пропагандировала эстетическая и отчасти славянофильская критика 50-х гг. (Дружинин, Боткин, Григорьев и др.). Для революционно-демократической и радикальной критики 60-х гг. стихи Фета были образцом поэтического пустословия, безыдейного щебетанья о любви и природе (Добролюбов, Писарев). Эта критика разоблачала Фета как певца крепостничества, который при крепостном праве "видел только одни праздничные картины" (Минаев в "Русском слове", Щедрин в "Современнике"). Тургенев же противопоставлял Фету, великому поэту, помещика и публициста Шеншина, "закоренелого и остервенелого крепостника, консерватора и поручика старого закала".
В 40-50-х гг. поэт (подобно Майкову, Щербине и др.) выступил продолжателем того нового классицизма, который складывался в поэзии Батюшкова, Дельвига и некоторых других поэтов пушкинского круга. Наиболее показательны для Фета в этот период - антологические стихи. В духе этого нового классицизма поэзия молодого Фета стремится запечатлеть отблески абсолютной красоты, вечных ценностей, противостоящих в своем покоящемся совершенстве "низкому", полному суетного движения бытию. Для его поэзии характерны: "языческий" культ прекрасной "плоти", предметность, созерцание идеализированных, покоящихся чувственных форм, конкретность, наглядность, детализованность образов, их ясность, четкость, пластичность; основная тема любви получает чувственный характер. Поэзия Фета покоится на эстетике прекрасного, - на принципах гармонии, меры, равновесия. Она воспроизводит душевные состояния, лишенные всякой конфликтности, борьбы, резких эффектов; рассудок не борется с чувством, "наивное" наслаждение жизнью не омрачается моральными побуждениями. Радостное жизнеутверждение принимает вид умеренного горацианского эпикуреизма. Задача поэзии Фета - раскрытие красоты в природе и человеке; ей не свойственен юмор или возвышенное, патетическое, она витает в сфере изящного, грациозного. Замкнутость формы часто получает у поэта выражение в кольцевой композиции стихотворения, архитектоничность, завершенность - в подчеркнутой строфичности (при крайнем разнообразии строф), особая легкость и в то же время стройность - в урегулированном чередовании длинных и коротких строк. В красоте для Фета осуществляется связь идеального и данного, "духовного" и "плотского"; гармоническое сочетание двух миров получает выражение в эстетическом пантеизме. Постоянно у поэта стремление раскрыть "абсолютное" в индивидуальном, приобщить "прекрасное мгновение" к вечности. Просветленное и умиротворенное лирическое созерцание - основная настроенность поэзии. Обычные для молодого Фета объекты созерцания - пейзаж, античный или среднерусский, подчас с мифологическими фигурами, группы из античного и мифологического мира, произведения скульптуры и т. д. Огромную роль в его поэзии играет звукосозерцание, культ эвфонии, эвритмии. По богатству ритмики, разнообразию метрического и строфического построения Фет занимает одно из первых мест в русской поэзии.
Творчество Фета знаменует не только завершение, но и разложение дворянско-усадебной поэзии нового классицизма. Уже в стихах молодого поэта нарастают иные тенденции. От четкой пластичности он переходит к нежной акварельности, все более эфемерной становится "плоть" воспеваемого Фетом мира; его поэзия направлена теперь не столько на объективно данный внешний предмет, сколько на мелькающие, смутные ощущения и возбуждаемые ими неуловимые, тающие эмоции; она становится поэзией интимных душевных состояний, зародышей и отблесков чувств; она "Хватает на лету и закрепляет вдруг / И темный бред души, и трав неясный запах", становится поэзией бессознательного, воспроизводит сны, грезы, фантазии; настойчиво звучит в ней мотив невыразимости переживания. Поэзия закрепляет мгновенный порыв живого чувства; однородность переживания нарушается, появляются сочетания противоположностей, хотя и гармонически примиренных ("страдание блаженства", "радость страдания" и т. п.). Стихи приобретают характер импровизации. Синтаксис, отражая становление переживания, часто противоречит грамматическим и логическим нормам, стих получает особую суггестивность, напевность, музыкальность "дрожащих напевов". Он все менее насыщен материальными образами, к-рые становятся лишь точками опоры при раскрытии эмоций. При этом раскрываются психические состояния, а не процессы; впервые в русскую поэзию Фет вводит безглагольные стихи ("Шопот", "Буря" и др.). Характерные для этой линии поэзии мотивы - впечатления от природы во всей полноте ощущений (зрительных, слуховых, обонятельных и др.), любовное томление, зарождающаяся, еще невысказанная любовь. Эта струя поэзии, продолжая линию Жуковского и отдаляя его от Майкова, Щербины, делает его предшественником импрессионизма в русской поэзии (оказав особенно сильное влияние на Бальмонта). В известной мере Фет оказывается созвучным Тургеневу.
К концу жизни его лирика все более становилась философской, все более проникалась метафизическим идеализмом. Постоянно звучит теперь у Фета мотив единства человеческого и мирового духа, слияния "я" с миром, присутствия "всего" в "одном", всеобщего в индивидуальном. Любовь превратилась в жреческое служение вечной женственности, абсолютной красоте, объединяющей и примиряющей два мира. Природа выступает как космический пейзаж. Реальная действительность, изменчивый мир движения и деятельности, общественно-исторической жизни с ее враждебными поэту процессами, "базар крикливый", предстают как "сон мимолетный", как призрак, как шопенгауэровский "мир-представление". Но это не греза индивидуального сознания, не субъективная фантасмагория, это "всемирный сон", "один и тот же сон жизни, в который мы все погружены". Высшая реальность и ценность переносятся в покоящийся мир извечных идей, неизменных метафизических сущностей. Одной из основных у Фета становится тема прорыва в иной мир, полета, образ крыльев. Мгновение, запечатлеваемое теперь, - момент интуитивного постижения поэтом-пророком мира сущностей. В поэзии Фета появляется оттенок пессимизма в отношении к земной жизни; его приятие мира теперь это не непосредственное наслаждение праздничным ликованием "земной", "плотской" жизни вечно-юного мира, а философское примирение с концом, со смертью как с возвращением к вечности. По мере того, как почва ускользала из-под усадебно-патриархального мира, из поэзии ускользало материальное, конкретное, реальное, и центр тяжести переносился на "идеальное", "духовное". От эстетики прекрасного Фет приходит к эстетике возвышенного, от эпикуреизма к платонизму, от "наивного реализма" через сенсуализм и психологизм - к спиритуализму. В этой последней фазе своего творчества он подошел к порогу символизма, оказал большое влияние на поэзию В. Соловьева, а затем - Блока, стилистически - на Сологуба.
Творчество Фета связано с усадебно-дворянским миром, ему присуща узость кругозора, равнодушие к общественному злу его времени, но в нем нет прямых реакционных тенденций, свойственных Фету-публицисту (если не считать нескольких стихотворений на случай). Жизнеутверждающая лирика Фета пленяет своей искренностью, свежестью, решительно отличаясь от искусственной, упадочной лирики импрессионистов и символистов. Лучшее в наследстве Фета - это лирика любви и природы, тонких и благородных человеческих чувствований, воплощенных в исключительно богатой и музыкальной поэтической форме.
Тем временем:
...
Every man, however, is guilty at some time or other in his life of a breach of principle; and once, though only once, in his professional experience, Jerry Stokes, like the rest of us, gave way to temptation. To err is human; Jerry erred by attending a capital trial in Kingston court-house. The case was one that aroused immense attention at the time in the Dominion. A young lawyer at Napanee, it was said, had poisoned his wife to inherit her money, and public feeling ran fierce and strong against him. From the very first, this dead set of public opinion brought out Jerry Stokes' sympathy in the prisoner's favor. The crowd had tried to mob Ogilvy — that was the man's name — on his way from his house to jail, and again on his journey from Napanee to Kingston assizes. Men shook their fists angrily in the face of the accused; women surged around with deep cries, and strove to tear him to pieces. The police with difficulty prevented the swaying mass from lynching him on the spot. Jerry Stokes, who was present, looked on at these irregular proceedings with a disapproving eye. Most unconstitutional, to dismember a culprit by main force, without form of trial, instead of handing him over in due course of law to be properly turned off by the appointed officer!
So when the trial came, Jerry Stokes, in defiance of established etiquette, took his stand in court, and watched the progress of the case with profound interest.
The public recognized him, and nudged one another, well pleased. Farmers had driven in with their wagons from the townships. All Ontario was agog. People stared at Jerry, and then at the prisoner. "Stokes is looking out for him!" they chuckled in their satisfaction. "He's got no chance. He'll never get off. The hangman's in waiting!"
The suspected man took his place in the dock. Jerry Stokes glanced across at him — rubbed his eyes — thought it curious. "Well, I never saw a murderer like him in my born days afore," Jerry philosophized to himself...
