Мои рассказы - это до некоторой степени признание в том, что я пережил. Но вам этого мало. Вы толкаете меня на другое: "Делай ..
- Это правда... Деньги суета... Детки... Это точно. Но увы! Через неделю я встретился с Гришей. - Сходите, батенька, к дядюшке! - обратился я к нему...
Салтыков, таким образом, не отрицает присутствия "автобиографических элементов" в своей "хронике", но ограничивает их роль и значени..
Поэзия Фета — поэзия намеков, догадок, умолчаний; его стихи по большей части не имеют сюжета, — это лирические миниатюры, назначение которых передать читателю не столько мысли и чувства, сколько "летучее" настроение поэта. Фет ограничивал свою поэзию тремя темами: любовь, природа, искусство. Ему были чужды душевные бури и тревоги.
Поэт писал:
Язык душевной непогоды
Был непонятен для меня.
Любовь для него — защита "от вечного плеска и шума жизни". В то же время любовная лирика Фета отличается богатством оттенков, нежностью и душевной теплотой. "Сердца напрасную дрожь", "мед благовонный любовной радости и пленительных снов" "поэт-чародей", как себя называл Фет, живописал словами удивительной свежести и прозрачности. Пронизанная то светлой печалью, то легкой радостью, его любовная лирика до сих пор "золотом вечным горит в пес-нопенье".
Еще одна тема лирики Фета — природа. "Стремясь от людей утаиться", он уходит в мир природы, стремится слиться с нею: "Меж теми звездами и мною какая-то связь родилась".
"Природы тайный соглядатай", он обладает острым поэтиче ским зрением и слухом: видит, как летящий "против бури" ворон "крылами машет тяжело", как "в росинке, чуть заметной", отражается солнце, слышит крики перепелов, треск коростелей, "порывистые трели" соловья. Жизнь природы не была для него тайной, и на исходе своей жизни Фет имел право сказать о себе:
Покуда на груди земной
Хотя с трудом дышать я буду,
Весь трепет жизни молодой
Мне будет внятен отовсюду.
Он умел очеловечить природу, находить в ней отзвук своим настроениям и чувствам, тонко ощущал прелести русской природы, любил красоту родного пейзажа.
Сын севера, люблю я шум
лесной
И зелени растительную
сырость... —
писал он в стихотворении "Италия". Италии он противопоставляет свою северную родину, где "бархат степи зеленей" ( и где "смелей, и слаще, и задорней весенний свищет соловей". ' Замечательная пейзажная лирика Фета — лучшая часть его поэзии
Бесспорным достоинством стихотворений Фета является их певучесть и музыкальностью. Эту особенность его творчества отметил великий русский композитор П. И. Чайковский. "Можно сказать, — писал он, — что Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область. Это не просто поэт, скорее, поэт-музыкант".
Тем временем:
... According to his theory of
history as explained in Chapters XXXIII and XXXIV, the teacher
was at best helpless, and, in the immediate future, silence next
to good-temper was the mark of sense. After midsummer, 1914, the
rule was made absolute.
The Massachusetts Historical Society now publishes the
"Education" as it was printed in 1907, with only such marginal
corrections as the author made, and it does this, not in
opposition to the author's judgment, but only to put both volumes
equally within reach of students who have occasion to consult
them.
HENRY CABOT LODGE
September, 1918
PREFACE
JEAN JACQUES ROUSSEAU began his famous Confessions by a
vehement appeal to the Deity: "I have shown myself as I was;
contemptible and vile when I was so; good, generous, sublime when
I was so; I have unveiled my interior such as Thou thyself hast
seen it, Eternal Father! Collect about me the innumerable swarm
of my fellows; let them hear my confessions; let them groan at my
unworthiness; let them blush at my meannesses! Let each of them
discover his heart in his turn at the foot of thy throne with the
same sincerity; and then let any one of them tell thee if he
dares: 'I was a better man!' "
Jean Jacques was a very great educator in the manner of the
eighteenth century, and has been commonly thought to have had
more influence than any other teacher of his time; but his
peculiar method of improving human nature has not been
universally admired. Most educators of the nineteenth century
have declined to show themselves before their scholars as objects
more vile or contemptible than necessary, and even the humblest
teacher hides, if possible, the faults with which nature has
generously embellished us all, as it did Jean Jacques, thinking,
as most religious minds are apt to do, that the Eternal Father
himself may not feel unmixed pleasure at our thrusting under his
eyes chiefly the least agreeable details of his creation...
