Самой большой любовью всей жизни Фета была Мария Лазич. Но их судьба сложилась несчастливо. Они расстались, и Мария покончила жизнь самоубийством, обронив зажженную спичку, от которой загорелось ее платье. Это несчастье наложило на жизнь и творчество поэта неизгладимый отпечаток. Стихи, в которых присутствует “она”, овеяны трагичностью и тоской. Вместе с Марией Лазич погиб и его идеал, который звучал теперь только в стихах — воспоминаниях о ней.
Стихотворение “На заре ты ее не буди...” овеяно чистой, искренней, нежной любовью к возлюбленной.
На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит;
Утро дышит у ней на груди,
Ярко пышет на ямках ланит.
В этом четверостишии наравне с “ней” действует природа. Поэт употребил анафору “на заре” с целью показать, как неразрывны для него любовь и природа. Утро у Фета оживлено, оно дышит на груди, то есть у сердца девушки.
В женщине Фета больше всего привлекали волосы:
И, чернеясь, бегут на плеча
Косы лентой с обеих сторон.
Любопытно здесь то, что поэт пишет не о черных косах, а о том, что они, чернеясь, бегут. Эта лирическая дерзость изобретена Фетом, чтобы показать их переливчатость, пластичность, мягкость.
Следя за развитием сюжета, мы обнаруживаем луну. Луна, как известно, — символ разлуки, и она часто присутствует в стихотворениях о “ней”.
И чем ярче играла луна,
И чем громче свистел соловей,
Все бледней становилась она,
Сердце билось больней и больней.
Это четверостишие навевает грусть, даже страх. Чем ярче разгоралась луна, тем ей становилось хуже. Как будто, умирая, она уходила все дальше и дальше.
Стихотворение “Нет, я не изменил. До старости глубокой...” не описывает и не показывает того, к кому оно обращено. Но из строк стихотворения мы
понимаем, что оно посвящено Марии Лазич.
Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный, я раб твоей любви.
Мы видим, что до конца жизни Мария Лазич осталась его единственной любовью.
В другом стихотворении — “Сияла ночь. Луной был полон сад; лежали...” — поэт тоже скорбит о потере возлюбленной. И опять здесь присутствует луна. Но это стихотворение связывает помимо природы еще и музыку, неотъемлемый компонент в жизни и творчестве поэта.
Ты пела до зари, в слезах изнемогая...
Потрясающая, должно быть, была песня, раз она плакала, исполняя ее.
И вот опять звучит мотив времени. Годы прошли, а Фет по-прежнему любит только ее одну, единственную и неповторимую:
И много лет прошло, томительных и скучных,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,
Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь.
Фета всегда тянуло к прекрасному, гармоническому, чего не хватало в его реальной жизни. Поэтому его творчество часто уходит в далекие античные времена в поисках этой гармонии и красоты. Стихотворение “Вакханки” описывает девушку страстную, живую, красивую. Древнегреческий праздник, на котором люди наряжались и вели себя, как дикие, привлекал Фета своей природной простотой, естественностью, утраченной 'современным миром.
Закинув голову, с улыбкой опьяненья,
Прохладного она искала дуновенья,
Как будто волосы уж начинали жечь
Горячим золотом ей розы пышных плеч.
Здесь мы встречаем множество метафор. Например, “розы пышных плеч”. Необычное сопоставление плеч с розами дает нам понять, что тело этой вакханки является частью природы, шикарными, прекрасными розами.
Здесь же мы встречаем излюбленный мотив женской лирики Фета — волосы. Они обжигают молодую девушку, и она хочет освежиться. Огонь, который является основным мотивом фетовской лирики, проник даже в такую неогненную вещь, как волосы.
Интерес к античной теме не покидает Фета и далее. Он создает прекрасное стихотворение “Диана”.
Это стихотворение навеяно надеждой на оживление мра-, мерного идеала. Поэт так желает воскресения богини, что ему уже кажется:
Качнулся на воде богини ясный лик.
Поэт ждет, что вот сейчас она “пойдет с колчаном и стрелами”. Но ничего не происходит. Все по-прежнему спокойно и недвижимо.
Но мрамор недвижимый
Белел передо мной красой непостижимой.
Идеал Фета не ожил, и он остался в своем мрачном мире, продолжая мечтать о прекрасном и непостижимом.
Интересно стихотворение Фета “Свеж и душист твой роскошный венок”. Оно несет в себе радость, хотя это и не свойственно лирике поэта о “ней”.
Свеж и душист твой роскошный венок,
Всех в нем цветов благовония слышны,
Кудри твои так обильны и пышны,
Свеж и душист твой роскошный венок.
Тем временем:
... Но попробуй найди такую бабенку. Тем же путем мы вернулись в комнату. Юпп осторожно положил нож на стол, поставил рядом деревянный брусок и зябко потер руки. Потом мы уселись на ящике у печки. Помолчали. Вынув из кармана кусок хлеба, я спросил: - Ты поужинаешь со мной? - С удовольствием, только погоди, я заварю кофе. А потом пойдем вместе, посмотришь мой выход, ладно? Он подбросил дров в печку и пристроил над огнем котелок. - Просто хоть плачь, - сказал он. - Может быть, у меня слишком серьезный вид? Смахиваю все еще на фельдфебеля, что ли? - Вздор! Ты никогда и не был фельдфебелем. Слушай, ты улыбаешься, когда они тебе аплодируют? - А как же! И кланяюсь при этом. - У меня бы это не вышло. Не могу я улыбаться на похоронах. - Это ты зря. Как раз на таких похоронах и надо улыбаться. - Не понимаю тебя. - Да ведь они же не мертвецы. Перед тобой живые люди, как ты не понимаешь этого! - Понять-то я понял, только не верится что-то... - Обер-лейтенант в тебе все еще жив, вот что! Ну да ничего, пройдет со временем. Да пойми же ты, господи боже мой, мне просто приятно позабавить этих людей! Души у них застыли, а я щекочу их немного, за это мне и платят. Быть может, хоть один из них вспомнит обо мне, придя домой. "А ведь этот парень с ножом, черт возьми, ничего не боится, - скажет он себе, - а я всего боюсь". Они и впрямь всего боятся. Они волокут за собой страх, как собственную тень. Вот я и радуюсь, если они, позабыв о страхе, посмеются немного. Разве не стоит ради этого улыбнуться? Я молча ждал, пока закипит вода. Юпп заварил кофе в коричневом котелке, и мы пили по очереди из того же котелка и закусывали моим хлебом. За окном понемногу смеркалось. В комнату вливался мягкий, молочно-серый туман. - Чем ты, собственно, занимаешься? - спросил Юпп. - Ничем... Стараюсь продержаться. - Профессия не из легких! - Да, за кусок хлеба мне приходится разбивать в щебенку по меньшей мере сотню камней в день. - Так... Хочешь, покажу еще один трюк? Я кивнул. Он встал, зажег свет и, подойдя к стене, откинул висевший на ней коврик...
