Только в 1829 г. вышло полное издание "Илиады" размером подлинника. Перевод был горячо приветствуем нашими лучшими писателями, в особенности Пушкиным...
ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
- Ага. - Вчера был здесь, сегодня ждем его. Так точно, от него. Что с вами? - Ничего. - Ей-богу, сердце не на месте...
Влача по прихоти парода В грязи пизкопокяопиып стих, Ты слова гордого "свобода" Ни разу сердцем не постиг. А.Фет Фет всегда был апологетом чистого искусства. К революционерам он относился с неприязнью, как к бунтовщикам, нисповергателей классической литературы презирал. Он, конечно, не был идеалистом, но, как многие поэты, был романтиком. И поклонялся всему прекрасному: природе, любви, верности. И конечно — Музе: Заботливо храня твою свободу, Непосвященных я к тебе не звал, И рабскому их буйству я в угоду Твоих речей не осквернял. И муза была к нему благосклонна. В своей философии Фет, наверное, склонялся к буддизму. По крайней мере в двойственность человеческого существования, в перерождение он верил. Как, кстати, и близкий к Фету по тематике (а в чем-то и по стилистике) Тютчев. Тютчев заявлял откровенно: О вещая душа моя! О сердце, полное тревоги, О как ты бьешься на пороге Как бы двойного бытия!.. Фет высказывает эти же мысли более завуалировано, связывая их с образами вечности и любви: ...Я пронесу твой свет чрез жизнь земную, Он мой — и с ним двойное бытие... ...Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом, Я при свечах навела, В два ряда свет — и таинственным трепетом Чудно горят зеркала... Как и все творческие люди, Фет все время заглядывал в Зазеркалье. И в будущее. И его будущее — наше сегодня — благодарно поэту.
Тем временем:
... В свете его философской амбивалентности нет ничего удивительного в том, что он достиг бессмертия ценой собственного пота и крови, а также самоотверженного труда тех немногих энтузиастов, которые целиком и полностью посвятили себя этой цели.
В процессе работы над этой книгой я оказался в неоплатном долгу перед Национальной библиотекой, Бодлеановской библиотекой и Тейлорианским институтом, Оксфордом, Британской библиотекой, Лондонской библиотекой. Государственным архивом, библиотекой университета Сент-Эндрюса, Лондонской библиотекой университетского колледжа и библиотекой Уэлльского университета, Кардифф.
Отрывок #1 является переводом текста письма Сада Марии-Доротее де Руссе из книги "Орел, мадемуазель...", изданной Жильбером Лели в издательстве Жоржа Артига в 1949 г., за что приношу ему свою благодарность.
Особенно благодарен я Питеру Дею, Сьюзан Лоуден, Элфреде Пауэлл, Районе Мак-Намара, Полю Форти, Эмме Уорт, Майклу Томасу и Эндрю Уиткрофту, которые помогали мне в завершении этого труда, вылившегося в форму этой книги и первоначальные комментарии о жизни Сада и его работе, увидевшие свет в 1976 году.
Глава первая - ОБВИНЯЕМЫЙ
- 1 -
Пятнадцатого декабря 1956 года в Париже судебная коллегия 17 уголовного суда начала слушание уголовного дела. Разбирательство шло на протяжении всего долгого дня, но так и не закончилось. Когда над Иль-де-ля-Сите сгустились зимние сумерки и на улицах зажглись фонари, заседание пришлось отложить. Даже в ту осень, богатую политическими событиями (Суэцкое вторжение, Венгерское восстание), суд в Париже привлек внимание международной общественности. Его участниками являлись такие крупные фигуры французского сюрреализма, как Жан Кокто и Андре Бретон, представитель Французской академии Жан Полан и критик, романист и иконоборец Жорж Батай...
