- Nathalie! Как можешь ты говорить так, когда тело покойного еще здесь, в доме! Наконец, мне удалось дать понять maman, что я устала, совершенно изнемогаю...
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
Всякий раз, как я начинаю писать критическую статью, меня начинают осаждать требования и возгласы подобного рода...
В личности Афанасия Фета удивительным образом сошлись два абсолютно разных человека: огрубелый, сильно тертый, битый жизнью практик и вдохновенный, неутомимый буквально до последнего вздоха (а умер он в возрасте 72 лет) певец красоты и любви. Сын мелкого немецкого чиновника, Фет был за взятку записан сыном орловского помещика Шеншина, который увез мать поэта от его отца. Но обман раскрылся, и Фет в течение многих лет испытывал на себе, что значит быть незаконнорожденным. Главное, что он лишился при этом статуса дворянского сына. Он пытался “выслужить” дворянство, но 13 лет армейской и гвардейской лямки ничего не дали. Тогда он женился по расчету на старой и богатой женщине, стал жестоким и прижимистым сельским хозяином-эксплуататором. Революционерам и даже либералам Фет никогда не сочувствовал и, чтобы достичь желаемого дворянства, долго и громко демонстрировал свои верноподданнические чувства. И только когда Фету было уже 53 года, Александр II наложил благоприятную резолюцию на его прошение. Доходило до смешного: если тридцатилетний Пушкин считал оскорблением пожалование ему царем камер-юнкерского звания (это придворный чин, обычно даваемый молодым людям до 20 лет), то этот русский лирик специально выхлопотал себе камер-юнкерство уже в 70 лет. И при этом Фет писал божественные стихи. Вот стихотворение 1888 года:
Полуразрушенный, полужилец могилы, О таинствах любви зачем ты нам поешь? Зачем, куда тебя домчать не могут силы, Как дерзкий юноша, один ты нас зовешь? Томлюся и пою. Ты слушаешь и млеешь; В напевах старческих твой юный дух живет. Цыганка старая одна еще поет.
То есть буквально два человека жили в одной оболочке. Но какая сила чувства, мощь поэзии, какое страстное, юношеское отношение к красоте, к любви! Поэзия Фета недолго имела успех у современников в 40-е годы, а в 70 — 80-х годах это был успех весьма камерный, отнюдь не массовый. Но массам Фет был знаком, хотя они не всегда знали, что популярные романсы, которые они распевают (в том числе и цыганские), — на слова Фета. “О, долго буду я в молчанье ночи тайной...”, “Какое счастие! и ночь и мы одни...”, “Сияла ночь. Луной был полон сад...”, “Давно в любви отрады мало...”, “В дымке-невидимке” и, конечно, “Я тебе ничего не скажу...” и “На заре ты ее не буди...” — вот лишь некоторые стихотворения Фета, положенные на музыку разными композиторами. Лирика Фета тематически крайне бедная: красота природы и женская любовь — вот и вся тематика. Но какой огромной мощи достигает Фет в этих узких пределах. Вот стихотворение 1883 года:
Только в мире и есть, что тенистый Дремлющих кленов шатер. Только в мире и есть, что лучистый Детски задумчивый взор. Только в мире и есть, что душистый Милой головки убор. Только в мире и есть этот чистый Влево бегущий пробор.
Философской его лирику назвать трудно. Мир поэта очень узкий, но какой же он прекрасный, полный изящества. Грязь жизни, проза и зло жизни не проникали в его поэзию никогда. Прав ли он в этом? Видимо, да, если видеть в поэзии “чистое искусство”. Красота и должна быть главным в ней. Гениальна лирика природы Фета: “Я пришел к тебе с приветом...”, “Шепот. Робкое дыханье...”, “Какая грусть! Конец аллеи...”, “Это утро, радость эта...”, “Жду я, тревогой объят...” и множество других лирических миниатюр. Они разнообразны, непохожи, каждая являет собой неповторимый шедевр. Но есть общее: во всех них Фет утверждает единство, тождество жизни природы и жизни человеческой души. И поневоле задумываешься: где источник, откуда эта красота? Творение ли это Отца небесного? Или источник всего этого — сам поэт, его умение видеть, его светлая, открытая красоте душа, каждое мгновение готовая восславить окружающую красоту? В своей лирике природы Фет выступает как антинигилист: если для тургеневского Базарова “природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник”, то для Фета природа — единственно храм, храм прежде всего любви, а во-вторых — храм для вдохновения, умиления и молитвы красоте. Если для Пушкина любовь была проявлением высшей полноты жизни, то для Фета любовь есть единственное содержание человеческого бытия, единственная вера. У него и сама природа любит — не вместе с человеком, а вместо него (“В дымке-невидимке”). В то же время Фет считает человеческую душу частицей небесного огня, божьей искрой (“Не тем, Господь, могуч, непостижим...”), ниспосланной человеку для откровений, дерзаний, вдохновения (“Ласточки”, “Учись у них — у дуба, у березы...”). Удивительны поздние стихи Фета, 80 — 90-х годов. Дряхлый старик в жизни, в поэзии он превращается в горячего юношу, все мысли которого об одном — о любви, о буйстве жизни, о трепете молодости (“Нет, я не изменил...”, “Моего тот безумства желал...”, “Люби меня! Как только твой покорный...”, “Еще люблю, еще томлюсь...”). Возьмем стихотворение “Я тебе ничего не скажу...”, в котором высказана мысль о том, что языком слов нельзя передать жизнь души, тонкости чувства. Поэтому любовное свидание, как всегда, в окружении роскошной природы, открывается молчанием: “Я тебе ничего не скажу...”. Вторая строка уточняет: “Я тебя не встревожу ничуть”. Да, как свидетельствуют другие стихотворения, его любовь может и встревожить, взволновать девственную душу его избранницы своими “томленьями” и даже “содроганьями”. Есть и другое объяснение, оно в последней строке второй строфы: его “сердце цветет”, подобно ночным цветам, о которых сообщается в начале строфы. “Я дрожу” — от ночного ли холодка или от каких-то внутренних душевных причин. И поэтому конец стихотворения зеркально повторяет начало: “Я тебя не встревожу ничуть, я тебе ничего не скажу”. Стихотворение привлекает тонкостью и изяществом выраженных в нем чувств и естественностью, негромкой простотой их словесного выражения.
Тем временем:
... Пошла на кухню, знай свою стряпню! А я комнаты убирать.
Степанида. Уберут без тебя! Уж сиди на одном месте, коли ноги оттоптал.
Ильич. Деревня!
Степанида. Старый сыч! Право, слепой сыч!
Даша (с чайницей в руке). Что это вы, старички, никак ссоритесь!
Ильич (указывая). Да вот все она, деревня-то моя!
Степанида. Вот и смотрите на него, на полоумного!
Ильич. Деревня!
Степанида. Старый сыч!
Ильич. Ты слушай! Я комнаты убирать, а ты на кухню! (Идет.)
Степанида (следуя за ним). Еще разбить тебе или сломать что-нибудь.
Уходят.
Даша. При нынешних понятиях таких антиков надо за деньги показывать.
Готовит чай. Входит Дерюгин. Кланяется.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Даша, Дерюгин.
Даша. Здравствуйте! Вам кого?
Дерюгин. Нам, собственно, барышню нашу, Анну Владимировну. А что, ежели
повидать их, можно?
Даша. Можно; она скоро выйдет сюда.
Дерюгин. Отдыхать изволят, устали?
Даша. Да, устала; мы ведь только три часа, как приехали.
Дерюгин. Как же! Мы так и встрепенулись, вся деревня, услыхамши
колокольчик-то! Нежданно-негаданно! Как же, мы их бывшие крестьяне; а я,
признаться, и старостой ходил еще при их родителях...
