Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помоглобы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловалее в губы. - А теперь иди, Нина...
Борис Яковлевич Бухштаб. «А. А. Фет. Очерк жизни и творчества»
l
Поэзия Фета — одна из вершин русской лирики. Сейчас в этом вряд ли возможны сомнения. Но современники Фета оценивали его поэзию далеко не так высоко, как мы. Только один из них сказал о творческой силе Фета проникновенные слова, которые, наверное, многим тогда показались странными. Эти слова принадлежат величайшему поэту эпохи — Некрасову. Вот что он писал: «Смело можем сказать, что человек, понимающий поэзию и охотно открывающий душу свою ее ощущениям, ни в одном русском авторе после Пушкина не почерпнет столько поэтического наслаждения, сколько доставит ему г. Фет. Из этого не следует, чтобы мы равняли г. Фета с Пушкиным; но мы положительно утверждаем, что г. Фет в доступной ему области поэзии такой же господин, как Пушкин в своей, более обширной и многосторонней области».* (*Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. М., 1948-1953. Т. 9. С. 279.) Это было сказано в 1856 г. Позднее Некрасов так о поэзии Фета не написал бы и, можно думать, так ее уже не оценивал. Оценка поэзии Фета в литературном кругу, как мы увидим, резко менялась, но вне литературного круга Фет не был популярен на протяжении всего своего более чем полувекового творческого пути. В 1857 г., в пору апогея литературных успехов Фета, такой пропагандист его поэзии, как В. П. Боткин, писал: «Все журналы наши встретили книжку г. Фета сочувствием и похвалами, но тем не менее, прислушиваясь к отзывам о ней публики не литературной, нельзя не заметить, что она как-то недоверчиво смотрит на эти похвалы: ей непонятно достоинство поэзии г. Фета. Словом, успех его, можно сказать, только литературный».* (*Боткин В. П. Сочинения: В 3 т. СПб., 1890-1893. Т. 2. С. 368.) Но и в литературном кругу положение Фета резко изменилось в 60-е годы, в результате чего он оказался совсем оторванным от литературной жизни. Вышедшее в 1863 г. собрание стихотворений Фета, итоговое для первых двух десятилетий его литературной деятельности, не разошлось до самой его смерти.* Свой последний сборник семидесятилетний поэт выпустил в шестистах экземплярах — тираж для маститого поэта крайне мизерный и по тому времени. (*2 июля 1889 г. Фет писал Я. П. Полонскому: «...мое солдатенковское издание разошлось в течение 26-ти лет только в тысяче двухстах экземплярах». — Письма Фета Полонскому хранятся в Архиве Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской Академии наук.) Литературная карьера Фету совершенно не удалась, но это было лишь звено в цепи неудач и невзгод, преследовавших его с первых лет жизни. Уже самое рождение Фета произошло при обстоятельствах, грозивших ему большими бедами, которые затем и начали обрушиваться на него. Фет был сыном Шарлотты-Елизаветы Фет (Foeth), жены дармштадтского чиновника Иоганна-Петера-Карла-Вильгельма Фета. Но родился будущий поэт не в Германии, а в России, в Орловской губернии, в имении Новоселки, принадлежавшем помещику Афанасию Неофитовичу Шеншину. Младенец был окрещен в православную веру, наречен Афанасием и записан в метрическую книгу законным сыном неженатого Шеншина. Этим странным обстоятельствам предшествовали события еще более странные. В начале 1820 г. (или, может быть, в самом конце 1819-го) в Дармштадте появился лечившийся в Германии 44-летний русский помещик, отставной ротмистр Афанасий Неофитович Шеншин. Из-за отсутствия мест в гостинице он поселился в доме оберкригскомиссара Карла Беккера. Вдовый Беккер жил с дочерью Шарлоттой, зятем и внучкой. Дочери было в то время 22 года. За полтора года до этого она вышла замуж за амт-асессора Иоганна Фета, имела уже дочь Лину (Каролину) и была беременна вторым ребенком. Шеншин прожил у Беккеров до осени, а в сентябре 1820 г. Шарлотта бежала с ним в Россию, в его имение. Трудно понять, чем так пленил молодую женщину пожилой — вдвое ее старше — небогатый, некрасивый, угрюмый иностранец, что она бросила мужа, отца, годовалую дочь, свою страну, все родное и близкое. В недоумении и ужасе отец Шарлотты писал Шеншину (7 октября 1820 г.): «Употреблением ужаснейших и непонятнейших средств прельщения лишена она рассудка и до того доведена, что без предварительного развода оставила своего обожаемого мужа Фета и горячо любимое дитя...».* Поступок Шарлотты Фет можно было бы понять, если бы ожидаемый ребенок был от Шеншина. Но такая возможность исключалась, как видно из писем Шеншина и Шарлотты к ее брату Эрнсту Беккеру.** Так, после смерти Иоганна Фета в 1826 г. Шеншин писал Э. Беккеру: «Очень мне удивительно, что Фет в завещании забыл и не признал своего сына. Человек может ошибаться, но отрицать законы природы — очень уж большая ошибка».*** (*Григорович А. К биографии А. А. Фета (Шеншина) // Русская старина. 1904. № 1. С. 167. — Это перевод выписки из письма, перлюстрированного московским почт-директором, следившим за перепиской русских людей с иностранцами. **С этими письмами получил возможность ознакомиться покойный исследователь биографии Фета Г. П. Блок. Местонахождение их в настоящее время неизвестно. Я привожу цитаты по неизданному труду Г. П. Блока «Летопись жизни А. А. Фета». Машинописный экземпляр этого труда хранится в Архиве Пушкинского Дома. *** Письмо от 23 марта 1826 г.) Сам Фет называл своим отцом Шеншина. В написанных им в конце жизни мемуарах, где многое утаено и искажено, он старается не оставить в этом сомнений. Но своей будущей жене он решился открыть тайну своего рождения. За месяц до свадьбы он отправил ей письмо, в котором называет своим отцом И. Фета и рассказывает о том, как Шеншин увез от него его беременную жену.* Фет дважды просит сжечь письмо. На конверте его рукой написано «Читай про себя» и рукой его жены — «Положить со мной в гроб». (*Письмо от 16 июля 1857 г. — Письма Фета к жене хранятся в Отделе рукописей Гос. Российской библиотеки.) В Новоселки Шарлотта Фет прибыла в конце сентября 1820 г., а 29 октября (по другим данным 29 ноября) родился будущий поэт. Сыном Шеншина записал его местный священник, горький пьяница, страшно поэтому бедствовавший. Надо думать, он получил хорошую мзду за дерзкий подлог. Через два года Шеншин обвенчался с Шарлоттой — теперь уже Елизаветой Петровной. Удалось ли предварительно добиться развода с И.-П. Фетом или решились на уголовно наказуемое двоемужество? Вероятнее первое, поскольку (согласно «Летописи» Г. П. Блока) и И.-П. Фет затем, в 1824 г., вторично женился. С другой стороны, в письмах матери Фета к брату упоминаний о разводе, видимо, нет, — иначе сведения об этом попали бы в упомянутую «Летопись». Как бы то ни было, братья и сестры Фета невозбранно звались Шеншиными. Не так получилось с ним. Фамилию Шеншин он носил до четырнадцати лет, а затем лишился ее. Что-то и в эти годы было неладно. В 1823 г. Елизавета Петровна жалуется брату на то, что бывший муж ее шантажирует, требуя денег за «усыновление» Афанасия;* в 1826 г. она просит брата помочь мальчику получить «честную фамилию». «Должен же он получить фамилию», — повторяет она, а Шеншин при этом просит как-нибудь «втиснуть» в желаемый документ частицу «фон», чтобы можно было выдавать Афанасия за потомственного дворянина.** (*Письмо от 7 ноября 1823 г. ** Письма от начала 1826 г. и от 20 октября того же года.) Все это как-то неясно. Во всяком случае мальчик, надо думать, ни о чем этом не знал и рос в имении Шеншина, считаясь и сам себя считая старшим сыном помещика. Детство было нерадостным, вспоминалось впоследствии невесело. Самым близким и интимным другом Фета был с детских лет и навсегда остался Иван Борисов — мальчик из соседнего поместья. Когда крепостные убили его отца — приятного шутника в обществе и свирепого деспота дома, — А. Н. Шеншин стал опекуном детей Борисовых. Впоследствии И. П. Борисов женился на сестре Фета, Надежде Шеншиной. Вот что писал Фет этому другу в 1850 г.: «...С тобой, мой друг, я люблю окунаться душой в ароматный воздух первой юности, только при помощи товарища детства душа моя об руку с твоей любит пробегать по оврагам, заросшим кустарником и ухающим земляникой и клубникой, по крутым тропинкам, с которых спускали нас деревенские лошадки, — но один я никогда не уношусь в это детство — оно представляет мне совсем другие образы — интриги челяди, тупость учителей, суровость отца, беззащитность матери и переживание в страхе изо дня в день. Бог с ней с этой, как выражается капитан Крюднер, паршивой молодостью».* (*Литературная мысль. Альманах. 1. Пг., 1922. С. 221. Текст письма исправлен по оригиналу.) Учили юного Афанасия очень плохо. Его образование было предоставлено постоянно сменявшимся семинаристам, равно невежественным и не способным учить. «Если бы я, — вспоминал впоследствии Фет, — обладал и первоклассною памятью, то ничему бы не мог научиться при способе обучения, про которое можно сказать только стихом из Энеиды:
Несказанную скорбь обновлять мне велишь ты, царица».*
(*Фет А. Ранние годы моей жизни. М., 1893. С. 65.)
Серьезное ученье началось только на пятнадцатом году жизни Фета, когда его отвезли в пансион Крюммера, находившийся в Лифляндии, в маленьком городке Верро (ныне Выру в Эстонии). Учили и учились там одни немцы. Русский язык, видимо, входил в число учебных предметов, однако говорить по-русски не умел и сам ученый директор школы. Питомцев кормили скудно, но учили серьезно, с утра до ночи, особенно налегая на математику и латынь. На каникулы Фета — единственного в школе — домой не брали, «по отдаленности», как он объяснял впоследствии.* «Оставаясь один в громадной пустой школе и пустом для меня городе, я слонялся бесцельно каждый день, напоминая более всего собаку, потерявшую хозяина».** Этим лишний раз подтверждалось мнение товарищей, что «отец-то выпихнул его за дверь».*** (*Там же. С. 106. **Там же. С. 111. ***Там же. С. 87.) Для чего, в самом деле, было отдавать Фета в такую дальнюю, чисто немецкую школу, когда в Москве были хорошие пансионы? Не было ли это связано с переменами в его судьбе? Незадолго до отправления его в школу Орловское губернское правление, по чьему-то доносу, запросило Орловскую духовную консисторию о рождении сына ротмистра А. Н. Шеншина Афанасия. Получив в ответ выписку из метрической книги, губернское правление затребовало справку о браке родителей Афанасия. Духовному начальству пришлось произвести следствие, на котором крестивший Фета священник показал, что записал младенца сыном Шеншина «по уважению, оказываемому в оном доме».* После этого епархиальным властям не оставалось ничего другого, как постановить, что «означенного Афанасия сыном г. ротмистра Шеншина признать не можно»; священника же с причтом «хотя бы и следовало подвергнуть наказанию, но поелику сие было до состояния всемилостивейшего манифеста, то за силою оного учинить их свободными».** (*Черногубов Н. Происхождение А. А. Фета // Русский архив. 1900. № 8. С. 523. **Там же. С. 524.) Мальчик в самом деле оказался «без фамилии». Пришлось кланяться дармштадтским родственникам. Фет в своих мемуарах упоминает о том, «каких усилий стоило отцу моему (т. е. А. Н. Шеншину. — Б. Б.), чтобы склонить опекунов сестры Лины к признанию за мной фамилии ее отца...».* «...Опекуны Лины Фет, — сказано в свидетельстве Орловского губернского правления от 21 января 1853 г., — признают рожденного оною бывшею Шарлотою Фет Афанасия сыном вышеозначенного умершего асессора Иогана Петра Карла Вильгельма Фет <...>. Следовательно, и нет сомнения, что упомянутый Афанасий имеет происхождение от родителей его амт-асессора Иогана Петра Карла Вильгельма Фет и его бывшей жены Шарлотты Фет».** (*Фет А. Мои воспоминания: 1848—1889. М., 1890 Ч. 2. С. 273-274. **Черногубов Н. Происхождение А. А. Фета. С. 524.) Мальчик получил «честную фамилию», ставшую для него источником бесчестья и несчастья. Превращение из русского столбового дворянина в немца-разночинца лишало Фета не только социального самоощущения, дворянских привилегий, права быть помещиком, возможности наследовать родовое имение Шеншиных. Он лишался права называть себя русским; под документами он должен был подписываться: «К сему иностранец Афанасий Фет руку приложил».* Но самым главным было то, что он лишался возможности без позора объяснить свое происхождение: почему он сын Шеншина; почему он иностранец Фет, если он сын Шеншина; почему он Афанасьевич, рожден в Новоселках и крещен в православие, если он сын Иоганна-Петера Фета. Недоуменные и издевательские вопросы, на которые нечего было ответить, посыпались на Фета еще в пансионе Крюммера, когда стало известно, что Шеншин больше не Шеншин. (*Впоследствии, уже в 25-летнем возрасте, Фет был принят в русское подданство.) Всю жизнь Фет старался отмолчаться от рокового вопроса и «тщательно избегал его, замечая его приближение», а когда это не удавалось, «вынужден был прибегать ко лжи», «чтобы не набрасывать <...> неблагоприятной тени» на свою мать. Так, в объяснение своего рождения в Новоселках он выдумывал, «что первый муж ее Фет вывез ее в Россию, где и умер скоропостижно».* (*Фет А. Мои воспоминания. Ч. 2. С. 272 и 274.) Но ведь такое объяснение не «набрасывало тени» лишь в том случае, если Фет признавал себя при этом сыном И.-П. Фета, а не А. Н. Шеншина. Противоречивость, недосказанность, неохотность объяснений Фета вместе со странностью и запутанностью обстоятельств его рождения способствовали постепенному распространению третьей версии его происхождения. Согласно этой версии, Фет не был сыном ни ротмистра Шеншина, ни асессора Фета, а был сыном безвестного корчмаря-еврея, продавшего Шеншину свою жену. Рассказывая в автобиографии о директоре Третьяковской галереи H. H. Черногубове, художник И. Э. Грабарь между прочим пишет: «Давно было известно, что отец Фета, офицер русской армии двенадцатого года, Шеншин, возвращаясь из Парижа через Кенигсберг, увидел у одной корчмы красавицу еврейку, в которую влюбился. Он купил ее у мужа, привез к себе в орловское имение и женился на ней. Не прошло несколько месяцев, как она родила сына, явно не Шеншина, который и стал впоследствии знаменитым поэтом <...>. Официально считалось, что Фет — законный сын Шеншина. Что он был сыном кенигебергского корчмаря, было секретом полишинеля, но сам поэт это категорически отрицал: однако объективных доказательств противного не существовало».* (*Грабарь И. Э. Моя жизнь: Автомонография. М., 1937. С. 252-253.) Доказательство, по словам Грабаря, удалось обнаружить Черногубову, интересовавшемуся биографией Фета. Он будто бы еще при жизни Фета узнал, что тот завещал вскрыть после своей смерти конверт с письмом его матери, в котором раскрывалась тайна его происхождения. После смерти Фета его родные так и поступили, а затем положили письмо в гроб умершего. Удачливый Черногубов не только об этом проведал, но и ухитрился вытащить письмо из гроба и прочесть его. Письмо доказывало правильность бытовавшей версии происхождения поэта. Сообщение И. Э. Грабаря не получило до сих пор определенной оценки. Осторожное отношение к малоправдоподобному рассказу Грабаря объясняется, вероятно, тем, что Черногубов занимался биографией Фета серьезно и притом был близок с художником Остроуховым, женатым на племяннице жены Фета и поддерживавшим отношения с поэтом. Однако Грабарь не говорит, что передает слышанное от самого Черногубова. Черногубов же через несколько лет после смерти Фета напечатал статью, в которой опубликовал документы, явно противоречащие версии, изложенной Грабарем (они частично цитированы выше). Черногубов подтверждает здесь распространенность слуха о покупке матери Фета Шеншиным у ее мужа,* не высказывается определенно о достоверности этого слуха, но под мужем имеет в виду асессора Фета, а не какого-то корчмаря. (*«Знакомые и дворовые Аф. Неоф. Шеншина говорили мне, что жену свою Елисавету Петровну он купил за сорок тысяч рублей у ее мужа» (Н. Черногубов. Происхождение А. А. Фета С. 530).) Легенда о письме матери Фета кратко изложена и в известной книге И. Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь», — но уже с изменением и места, откуда происходил Фет («Его отцом был гамбургский еврей»), и времени обнаружения письма («После революции кто-то вскрыл гроб и нашел письмо»).* (*Эpенбуpг И. Г. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1962 — 1967. Т. 8. С. 15.) Версия Грабаря (или схожие с ней) противоречит не только документам. Если принять ее, — все, что в своих воспоминаниях рассказывает Фет о немецких родственниках, к которым он ездил в 1844 г., должно быть признано сплошной выдумкой, начиная с самого их существования. Но возьмем, скажем, такую деталь: по рассказу Фета, его сестра Лина Фет гостила у Шеншиных и вышла замуж за их дальнего родственника — врача А. П. Матвеева, получившего профессуру в Киеве. Фет касается и неудачной семейной жизни Матвеевых. Но ведь А. П. Матвеев — это не мифический персонаж, это видный профессор, впоследствии декан медицинского факультета, а затем проректор и ректор Киевского университета. Если бы Фет все выдумал, он, очевидно, назвал бы мужем Лины не такого человека, сведения о котором нетрудно было проверить. Да и какие могли бы быть у Шеншиных сношения с первой семьей матери Фета, если бы эта мать была купленной Шеншиным шинкаркой? Полагаю, что легенда о купленной шинкарке — при всей ее распространенности — вздорная. Быть может, поскольку И.-П. Фет шантажировал бывшую жену, требуя денег, он получил их за развод (если таковой имел место) — и отсюда пошла легенда? Другой ее источник — резко выраженный еврейский тип наружности Фета. С. Л. Толстой, старший сын Льва Толстого, пишет в своих мемуарах: «Наружность Афанасия Афанасьевича была характерна <...>. Его еврейское происхождение было ярко выражено».* П. И. Бартенев также пишет о том, что еврейское происхождение Фета «ярко и несомненно высказывалось его обличием».** О том же свидетельствуют и другие мемуары, дневниковые записи, дошедшие до нас устные рассказы лиц, знавших Фета. Да это видно и на портретах и фотографиях. (*Толстой С. Л. Очерки былого. Тула, 1968. С. 336. ** Бартенев П. И. Об А. А. Фете и его кончине // Русский архив. 1909. № 1. С. 170.) Но еврейское происхождение вряд ли было совместимо с тем высоким социальным положением семьи Беккеров, как оно рисуется в мемуарах Фета.* Быть может, еврейская кровь была у Фета не с материнской, а с отцовской стороны, со стороны И.-П. Фета? Наличные материалы не дают возможности решить этот . вопрос; да он и не существен. Существенно, что даже близкие друзья Фета — Полонский,** Лев Толстой*** — считали Фета евреем или полуевреем, и можно себе представить, как это терзало с детства раненное самолюбие Фета, тем более что, какова бы ни была истина, он не мог раскрыть ее, а мог только лгать.30 «Он всю жизнь страдал, — пишет свояченица Льва Толстого Т. А. Кузминская, — что он не Шеншин <...>, а незаконный сын еврейки Фет».***** (*Так, он рассказывает о приезде в Москву в 1841 г. своего дяди Эрнста Беккера в качестве адъютанта принца Александра Гессенского (Ранние годы моей жизни. С. 197). **«Мать его была немкой еврейского происхождения» (Полонский Я. П. Мои студенческие воспоминания // Ежемесячные литературные приложения к «Ниве». 1898. № 12. С. 643). *** Это видно из мемуаров С. Л. Толстого, И. Л. Толстого, Т. А. Кузминской. ****Н. П. Лузин, дальний .родственник Шеншиных и крестник , племянницы Фета О. В. Шеншиной-Галаховой, пишет: «От моей матери я слышал такой рассказ: в молодые годы О. В. Шеншина, моя мать, Д. А. Офросимов, бывая в имении у Фета, говорили ему, что он похож на еврея <...>. По словам мамы, он очень сердился и всегда им говорил: „Я — не еврей, а потомственный дворянин — Шеншин"» (Письмо Н. П. Лузина ко мне от 27 января 1971 г.). *****Т. А. Кузминская об А. А. Фете // Русская литература. 1968. № 2. С. 171.) Всю жизнь Фет считал свое переименование тяжелейшей катастрофой. Тридцать лет проносив имя Фет и прославив его,* он пишет жене: «Если спросить: как называются все страдания, все горести моей жизни, я отвечу: имя им — Фет».33 (*Из Фёта в Фета он переименовал себя в студенческие годы. ** Письмо от 10 января 1874 г.) Видимо, не было в жизни Фета события, которое оказало бы большее влияние на формирование его характера и выбор жизненных целей и путей. Разумеется, все это произошло и сказалось не сразу.
2
Проучившись у Крюммера три года и проведя еще полгода в очень скверном московском пансионе профессора Погодина, Фет в 1838 г. поступил на словесное отделение философского факультета Московского университета. Приезды на каникулы в Новоселки сталкивали Фета с новой бедой. Мать была тяжело больна, ей становилось все хуже и хуже, и вскоре после окончания Фетом университета она умерла. Чем она болела — из мемуаров Фета не ясно. Говорит он об «истерических припадках», о «меланхолии», о том, что она жила то в Орле, «чтобы находиться под ежедневным надзором своего доктора Вас. Ив. Лоренца», то в Новоселках, в особом флигеле, где всегда царила ночь и куда даже дети ее допускались лишь на несколько минут.* (*Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 31, 194, 228, 166, 238, 259.) Через двадцать лет после ее смерти И. П. Борисов отвез свою жену — сестру Фета — Надежду, несколько раз сходившую с ума и теперь впавшую в уже неизлечимое безумие, в психиатрическую больницу под Петербургом, «и там, — пишет Борисов И. С. Тургеневу, — пришлось сдать ее доктору Лоренцу, старому знакомцу. Он 15 лет лечил ее мать, которая все эти годы была в сильнейшей меланхолии, — вот где и разгадка несчастной болезни — а мы никто этого вначале и не подозревали».* (*Письмо от 22 июня 1864 г. // Тургеневский сборник. IV. Л., 1968. С. 387.) Наследственный характер болезни стал несомненным, когда один за другим сошли с ума оба брата Фета и Борисовой. Впоследствии сошел с ума и сын Борисовых. У старшей сестры Фета, Каролины Матвеевой, к пожилым годам также проявились признаки умственного расстройства.* (*См. об этом: Фет А. Мои воспоминания. Ч. 2. С. 284 — 285.) В 1872 г. Тургенев, возмущаясь взглядами Фета, пишет Я. П. Полонскому: «...он теперь иногда такую несет чушь, что поневоле вспоминаешь о двух сумасшедших братьях и сумасшедшей сестре этого некогда столь милого поэта. У него тоже мозг с пятнышком».* (*Туpгенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 28 т. М.; Л., 1960-1968. Письма. Т. 9. С. 236.) Когда Фет понял, что его мать сходит с ума, когда заподозрил и когда убедился, что она — носитель наследственной болезни, что, значит, и ему грозит сумасшествие, — этого мы не знаем. Этот круг душевного ада Фет особенно оберегал от посторонних взглядов. Не все ему, очевидно, открылось сразу. Но и того, что было пережито уже в первые два десятилетия его жизни, было достаточно, чтобы образовать резко выраженные черты характера и отношения к миру. Черты скепсиса, неверия в людей, в добро и справедливость выделяли Фета из круга молодежи, в котором он вращался в студенческие годы. Характерный факт: уже студентом-первокурсником Фет был непоколебимо убежденным атеистом. Для юноши 30-х годов, поэта-романтика, принадлежавшего к кругу молодежи, увлеченной идеалистической философией, это позиция необычная: там были мучительные сомнения в религиозных истинах, были настроения «богоборчества» — здесь было спокойное и твердое отрицание. Еще в пансионе Погодина Фет близко сошелся с учителем этого пансиона Иринархом Введенским. Впоследствии Погодин назвал Введенского «одним из родоначальников» русских нигилистов.* И Фет в своих мемуарах называет Введенского «типом идеального нигилиста».** В дальнейшем Введенский был связан с петрашевцами, сам он и его кружок оказали несомненное влияние на молодого Чернышевского. (*Погодин М. Н. Нигилисты // Русский. 1868. № 68. ** Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 135.) Через тридцать лет после смерти Введенского из его бумаг был извлечен и напечатан в малораспространенном журнале «контракт», который 1 декабря 1838 г. заключили между собой Введенский и «г. Рейхенбах (имя вымышленное), который теперь отвергает бытие Бога и бессмертие души человеческой». Введенский утверждает, а «Рейхенбах» отрицает, что через двадцать лет он изменит атеистическим убеждениям*. Г. П. Блок с полной убедительностью доказал, что под «вымышленным именем» Рейхенбаха скрылся Фет.** (*Из бумаг Иринарха Ивановича Введенского // Колосья. 1884. № 11. С. 283. **Блок Г. Рождение поэта: Повесть о молодости Фета. Л., 1924. С. 33—34. — Добавлю к аргументам Г. П. Блока, что Рейхенбах — имя героя романа Н. А. Полевого «Аббаддонна» (1834), поэта-романтика.) Г. П. Блок справедливо замечает при этом, что если бы пари было заключено не на двадцать, а на пятьдесят лет, Фет и тогда выиграл бы его. Непреклонным атеистом он остался до конца жизни. Когда, незадолго до его смерти, врач посоветовал его жене вызвать священника, чтобы причастить больного, она «ответила, что Афанасий Афанасьевич не признает никаких обрядов и что грех этот (остаться без причастия) она берет на себя». Этот факт сообщает биограф Фета Б. А. Садовский, который дает к цитированным словам такое примечание: «Фет был убежденным атеистом. Когда он беседовал о религии с верующим Полонским, то порой доводил последнего, по свидетельству его семьи, до слез».* Об атеизме Фета, о спорах, в которых он опровергал догматы религии, рассказывает в своих воспоминаниях старший сын Льва Толстого.** (*Садовской, Б. Ледоход: Статьи и заметки. Пг., 1916. С. 80. **Толстой. С. Л. Очерки былого. С. 336.) Ранняя трезвость скептической мысли исключала для Фета серьезное увлечение и религиозно-философскими концепциями и социальными утопиями, завоевывавшими умы и сердца его сверстников. Другое мощное увлечение противостояло в его душе «прозе жизни»: упоение поэзией и жажда творчества, начавшиеся еще в пансионе Крюммера. Поэзия, казалось бы, была далека от того склада личности, какой вырабатывался в Фете под ударами судьбы. И одним из непреложных догматов стало для Фета на всю жизнь отделение глухой стеной «поэта» от «человека». Погодин показал тетрадь стихов Фета Гоголю. Гоголь сказал: «Это несомненное дарование».* По указанию Фета в письме к Полонскому от 23 мая 1888 г., это произошло в декабре 1838 или в январе 1839 г. (*Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 141.) Увлечение поэзией, возникшая вера в свое поэтическое призвание были, конечно, причиной выбора факультета. Впрочем, «словесные науки» мало захватывали Фета: учился он плохо и вместо полагавшихся тогда четырех провел в университете шесть лет. Но эти годы были периодом большой поэтической работы и быстрого роста поэта. «Вместо того, чтобы ревностно ходить на лекции, я почти ежедневно писал новые стихи», — вспоминал впоследствии Фет об этом времени. Большую роль в развитии таланта и интереса к поэзии сыграло сближение Фета со студентом-однокурсником Аполлоном Григорьевым, даровитым поэтом, впоследствии выдающимся критиком. Подружившись с ним, Фет стал просить А. Н. Шеншина поместить его к родителям Григорьева на полный пансион. В мезонине григорьевского дома в Замоскворечье, бок о бок с Аполлоном, Фет прожил свои студенческие годы. Аполлон Григорьев был центром кружка молодых студентов, из которых многие впоследствии создали себе имя в науке, литературе, публицистике (Я. П. Полонский, С. М. Соловьев, К. Д. Кавелин, В. А. Черкасский и другие). В кружке господствовали философские, эстетические и поэтические интересы. Философией Фет в те годы не интересовался, гегельянской атмосфере григорьевского кружка остался чужд; с Григорьевым его сближала преданность поэзии: «Связующим нас интересом оказалась поэзия, которой мы старались упиться всюду, где она нам представлялась, принимая иногда первую лужу за Ипокрену». Было у друзей нечто сходное и в социальной биографии, столь мучительной для Фета. Аполлон был незаконным сыном своих законно женатых родителей. Он родился от связи своего отца с дочерью крепостного кучера. Когда это стало возможным, отец Григорьева женился на ней. Сын потомственного дворянина, Аполлон Григорьев числился мещанином. Его это, вероятно, нимало не беспокоило, но Фету, надо думать, легче дышалось в семействе тоже «неправильном». Для Григорьева, юного идеалиста, склонного к мистицизму, Фет был демоном-искусителем, разрушавшим его веру своими сарказмами. «Помнишь, — пишет Фету Полонский, — как ты нашел Григорьева в церкви у всенощной, и, когда тот, став на колена, простерся ниц, ты тоже простерся рядом с ним и стал говорить ему с полу... что-то такое Мефистофельское, что у того и сердце сжалось и в голове замутилось... ».* (*Письмо Я. П. Полонского А. А. Фету от 14 августа 1889 г. // Аполлон Александрович Григорьев: Материалы для биографии. С. 339.) Никто в те годы не знал Фета так близко, как Григорьев. «Я и он — мы можем смело и гордо сознаться сами в себе, что никогда родные братья не любили так друг друга», — записывает Григорьев в 1844 г. в своих дневниковых «Листках из рукописи скитающегося софиста».* Тем значительнее для нас характеристика личности Фета, написанная Григорьевым через год с чем-то после конца их совместной жизни. (*Аполлон Александрович Григорьев: Материалы для биографии. С. 13.) В 1-м номере журнала «Репертуар и пантеон» за 1846 г. Григорьев поместил рассказ «Офелия. Одно из воспоминаний Виталина». Рассказ этот очень точно биографичен, что подтверждается полным совпадением событий, описываемых в нем и в автобиографической поэме Фета «Студент» (1884), где главными персонажами являются Фет и Аполлон Григорьев.* (*В рассказ Григорьева включены отрывки, быть может, литературно обработанные, но несомненно восходящие к личным дневникам Григорьева. Это вообще характерно для его беллетристики. См. об этом в комментарии В. Н. Княжнина в книге «Аполлон Александрович Григорьев: Материалы для биографии», с. 370. Фет изображен в рассказе Ап. Григорьева «Другой из многих» (1847). В этот рассказ включены и подлинные письма Фета. См. об этом в моей статье «„Гимны" Аполлона Григорьева» (Бухштаб Б. Я. Библиографические разыскания по русской литературе XIX века. М., 1966. С. 34).) В рассказе Григорьева Фет выведен под именем Вольдемара. Вот что говорит о нем Григорьев: «Он был художник в полном смысле этого слова; в высокой степени присутствовала в нем способность творения <...>. С способностию творения в нем росло равнодушие. Равнодушие ко всему, кроме способности творить, — к Божьему миру, как скоро предметы оного переставали отражаться в его творческой способности, к самому себе, как скоро он переставал быть художником. Так сознал и так принял этот человек свое назначение в жизни... Страдания улеглись, затихли в нем, хотя, разумеется, не вдруг. Этот человек должен был или убить себя, или сделаться таким, каким он сделался <...>. Я не видал человека, которого бы так душила тоска, за которого бы я более боялся самоубийства <...>. Я боялся за него, я проводил часто ночи у его постели, стараясь чем бы то ни было рассеять это страшное хаотическое брожение стихий его души».* (*Репертуар и пантеон. 1846. № 1. С. 14—15.) Начать ту беспрерывную тяжбу со злой судьбой, которая красной нитью прошла через его дальнейшую жизнь, Фет не спешил. Пока в его жизни был один центр — поэзия. Видимо, думая о будущем, он еще надеялся на свой талант, быстро крепнувший и получавший признание. Поэзия, мечталось, принесет и «громкую славу», и «независимую будущность».* «...Теперь мечты о литературной деятельности проникли и заняли все мое существо, иначе бы мне пришлось худо», — пишет Фет И. Введенскому в ноябре 1840 г.** (*Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 169. **Блок Г. Рождение поэта. С. 61.) Уверенность в своем будущем поддерживалась в студенческие годы Фета еще следующим обстоятельством. Брат А. Н. Шеншина Петр Неофитович, богатый холостяк, очень любивший Фета, не раз говорил ему, что «для уравнения» его с братьями и сестрами он оставит Фету по завещанию сто тысяч рублей. «...Он, — вспоминает Фет, — под веселую руку не раз обращался ко мне, указывая на голубой железный сундук, стоявший в его кабинете: „не беспокойся, о тебе я давно подумал, и вот здесь лежат твои сто тысяч рублей"».* А. Н. Шеншин не мог включить Фета, как недворянина, в раздел своих имений, но, резонно замечает биограф Фета В. С. Федина, «нельзя думать, чтобы он не нашел способа разделить свое состояние поровну между всеми детьми <...>. Не доказывает ли поэтому вмешательство П. Н. Шеншина того, что Афанасий Неофитович, в сущности, не смотрел на Фета как на своего сына и на этом основании решил не оставлять ему равной части в наследстве?».** Не следует ли из этого, добавлю, и то, что Фет был осведомлен о намерениях своего отчима? (*Фет А. Мои воспоминания. Ч. 2. С. 272. **Федина В. С. О происхождении и смерти Фета // Федина В. С. А. А. Фет (Шеншин): Материалы к характеристике. Пг., 1915. С. 42.) В 1840 г. девятнадцатилетнему поэту удалось выпустить книжку стихов. Дав ей претенциозное заглавие «Лирический пантеон», автор укрылся за инициалами А. Ф. Это типичный юношеский сборник — сборник перепевов. Особенно ярко запечатлелся в нем ходовой байронизм конца 30-х годов. Преобладает тема «холодного разочарования». Увлекаясь Шиллером и Гете, Байроном и Лермонтовым, Фет одновременно увлекается и модным поэтом Бенедиктовым — эпигоном романтизма, прельщавшим смелостью образов и имитацией бурных страстей. Есть в стихах «Лирического пантеона» отзвуки и Баратынского, и Козлова, и Жуковского; есть и совсем архаические стихи в стиле ранних карамзинистов, с обилием мифологических имен и сплошными перифразами:
Вчера златокудрявый, Румяный майский день Принес мне двух душистых Любовниц соловья: Одна одета ризой Из снежных облаков, Другая же — туникой Авроры молодой. («Две розы»)
Во всяком случае сборник Фета выделялся среди подобных ему юношеских сборников. Он был высоко оценен в «Отечественных записках», руководимых Белинским. Рецензент, естественно, нашел в книге «много недозрелого, неопытного: многое, что задумано верно, не нашло себе верного отзвука; иное неполно, другому недостает ровного колорита, а кое-что даже и вовсе бесцветно». В то же время отмечается «благородная простота», «особенная ловкость, оборотливость и даже грация в стихе», «изобразительность». Общий вывод: «...г. А. Ф. целою головою выше наших дюжинных стиходелателей».* (*Отечественные записки. 1840. № 12. Отд. VI. С. 40, 42.) Рецензия написана П. Н. Кудрявцевым. Белинский одобрил ее и даже нашел, что Кудрявцев еще «чересчур скуп на похвалы». «А г. Ф. много обещает», — добавляет он.* (*Письмо В. П. Боткину от 26 декабря 1840 г. // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953—1959. Т. 11. С. 584.) Зато редактор «Библиотеки для чтения» — беспринципный зубоскал Сенковский («Барон Брамбеус») — предал в своей рецензии «Лирический пантеон» беспощадному осмеянию. Еще до выхода «Лирического пантеона» Фет настойчиво старался завязать связи с журналами, но терпел неудачи, и лишь с конца 1841 г. его стихи стали постоянно печататься в журнале «Москвитянин», который с этого года начали издавать университетские профессора Фета Погодин и Шевырев. С середины 1842 г. Фет становится плодовитым сотрудником «Отечественных записок». За 1842 и 1843 гг. он напечатал в «Москвитянине» и в «Отечественных записках» 85 стихотворений. Фет быстро созрел: некоторые стихотворения, напечатанные в 1842 г., типичны для фетовской манеры и известны до сих пор в числе лучших произведений Фета. Талант молодого поэта ценил Белинский. «Из живущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет», — пишет он в 1843 г. В обзоре «Русская литература в 1843 году» Белинский, кроме посмертно напечатанных стихотворений Лермонтова, считает возможным указать только «на довольно многочисленные стихотворения г. Фета, между которыми встречаются истинно поэтические», да на стихотворения Тургенева, «всегда отличающиеся оригинальностью мысли», а в обзоре «Русская литература в 1844 году» он отмечает как выдающиеся два посмертных стихотворения Лермонтова и стихотворение Фета «Колыбельная песня». Нельзя не обратить внимание на одновременное сотрудничество Фета в «Москвитянине» и в «Отечественных записках». «Москвитянин» был органом официальной идеологии, издавался в духе верности началам «самодержавия и православия». Идейным руководителем «Отечественных записок» был Белинский, и Фет печатался здесь в тот период, когда Белинский повел в журнале — в пределах цензурных возможностей — проповедь материализма и социализма. Одновременное участие в реакционном «Москвитянине» и в самом прогрессивном журнале того времени — «Отечественных записках» говорит о политической индифферентности Фета. Все же симпатии его склонялись на сторону Белинского, а не на сторону Шевырева и Погодина. Об этом свидетельствует стихотворный памфлет, написанный Фетом вместе с другим студентом. В 1842 г. реакционный поэт Михаил Дмитриев напечатал в «Москвитянине» своего рода стихотворный донос на Белинского под заглавием «К безыменному критику». Фет и его товарищи, втайне от руководителей «Москвитянина», написали ответ в виде пародии на стихотворение Дмитриева. Этот ответ дошел до Белинского. «Спасибо тебе за вести о славянофилах и за стихи на Дмитриева, — пишет он Боткину, — не могу сказать, как то и другое порадовало меня». Вот несколько строф из этого стихотворения:
Жалко племени младого, Где отцы, ни дать, ни взять, Как хавроньи, всё, что ново, Научают попирать! ……………………… Горько вам, что ваших псарен Не зовем церквами мы, Что теперь не важен барин, Важны дельные умы. ………………………… Что вам Пушкин? ваши боги Вам поют о старине И печатают эклоги У холопьев на спине.
(«Автору стихов „Безыменному критику"»)
Стихотворение отражало тогдашние настроения Фета. Вспоминая об этом памфлете в позднейшем письме к Фету, Я. П. Полонский восклицает: «Каким тогда был ты либералом!».* (* Письмо от 14 августа 1889 г. // Аполлон Александрович Григорьев: Материалы для биографии. С. 339.) Но сочувствие прогрессивным взглядам у Фета явно не было ни глубоким, ни определенным. Правильнее говорить о легком налете подобных настроений. Никаких других свидетельств о них в творчестве Фета не сохранилось. Начало поэтической деятельности Фета пришлось на самый трагический период истории русской поэзии. Только что был убит Пушкин. Вскоре убили Лермонтова. Через год после смерти Лермонтова погиб Кольцов. И сразу сошли со сцены все видные поэты. 40-е годы — это время, когда полного расцвета творческих сил должно было бы достигнуть пушкинское поколение. Ведь сверстникам Пушкина к началу 40-х годов было около сорока лет. Но поэты этого поколения не пережили своей молодости. Еще до ранней кончины Пушкина русская литература потеряла Рылеева, Веневитинова, Грибоедова, Дельвига, а непосредственно вслед за Пушкиным — Полежаева, А. Одоевского, Дениса Давыдова, Козлова. В начале 40-х годов еще появляются в журналах и выходят отдельными сборниками стихотворения Баратынского и Языкова, но и эти два поэта ненадолго пережили «пушкинскую плеяду»: Баратынский умер в 1844 г., Языков — в 1846-м. Крупнейший после Пушкина поэт его поколения — Тютчев в 20—30-е годы, оторванный от русской литературной жизни, публиковавший свои стихи главным образом во второстепенных изданиях и почти всегда без полной подписи, был мало известен читателям и не привлекал внимания критики; в 40-е годы он совершенно не печатался. Интерес критики к Тютчеву, систематическая публикация его стихов, его известность начинаются лишь в 50-е годы. С необычайным успехом дебютировавший в середине 30-х годов Бенедиктов, объявленный соперником Пушкина, приобретший рьяных подражателей, среди которых были и Фет, и Некрасов в своих первых сборниках, потерял популярность у художественно развитых читателей так же быстро, как и приобрел ее, чему особенно способствовали статьи Белинского, вскрывшего в эффектных строках Бенедиктова напыщенность и позерство. В 40-е годы Бенедиктов печатается мало, с середины 40-х годов совсем перестает печататься; «воскресает» он ненадолго уже в новую эпоху и в новой роли либерального «гражданского» поэта. Жив Жуковский. В конце своего пути — в 40-е годы и начале 50-х — он занимается только переводами да пишет несколько сказок, в подражание пушкинским. Из других поэтов, начавших свою деятельность до 40-х годов, остаются лишь очень мелкие или явно заканчивающие свое литературное поприще. На опустевшую сцену в начале 40-х годов выходит новое поколение поэтов. В 1840 г. впервые появились в печати стихотворения Некрасова, Фета, Полонского, Огарева. Несколько раньше (в 1838—1839 гг.) были напечатаны первые стихотворения Тургенева, Майкова, Щербины, Каролины Павловой, несколько позже (в 1843 —1844 гг.) начали печататься Аполлон Григорьев, Плещеев. Эти новые имена принадлежали молодежи, выступавшей в печати почти что с первыми своими стихотворными опытами. В основном это люди, родившиеся в начале 20-х годов. Среди поэтов нового поколения первое место впоследствии займет Некрасов. Но это произойдет не скоро, не ранее середины 50-х годов; вообще поэтом, заметным в литературе, Некрасов станет лишь во второй половине 40-х годов. Среди других поэтов своего поколения Фет бесспорно самый даровитый и значительный. Рано, еще студентом, выдвинувшийся, он без сомнения мечтал о славе первого поэта современности. Но к концу студенческих лет он должен был убедиться в том, что даже такая репутация не даст ему ни положения в обществе, ни материальной обеспеченности. 40-е годы, в особенности вторая их половина, и начало 50-х — это время резкого падения интереса и уважения к поэзии со стороны читателей, критиков, издателей и журнальных редакторов. В истории русской литературы не было периода, когда поэзия испытывала бы такое пренебрежение, как в эти годы. Количество выпущенных сборников по сравнению как с предыдущим, так и с последующим десятилетием крайне малочисленно. В печати эти сборники обсуждаются очень скупо, в критических обзорах поэзии почти не уделяется места. Отзывы ведущих критиков — прежде всего Белинского — о современных поэтах в 40-е годы все более суровы и презрительны. Стихов в журналах печатается все меньше, а с 1846—1847 по 1853 г. ведущие журналы вообще перестают печатать стихи, и книжки «Современника», «Отечественных записок», «Библиотеки для чтения» годами выходят без единого стихотворения. Поэты, возбудившие надежды в начале 40-х годов и оправдавшие их впоследствии, в это время почти совсем не печатаются. Стихотворения, датированные 40-ми годами, появляются в журналах или сразу в авторских сборниках уже в 50-е годы. Причины этих явлений понятны. Слишком резок был контраст между творчеством только что ушедших великих поэтов и юношескими опытами поэтической молодежи, еще не четко выделявшимися из массовой поэтической продукции, в которой владычествовал эпигонский романтизм. Ни о каком соизмерении с предыдущей эпохой не могло быть и речи; всякое сравнение приводило к осуждению мелкости, бледности, узости современной поэзии. Читатели сравнивали современную поэзию не только с поэзией недавнего прошлого, но и с современной прозой, и это сравнение оказывалось опять-таки невыгодным для поэзии. В прозе также произошла резкая смена деятелей. Гоголь и другие прозаики 30-х годов умолкли, а выступили в 40-е годы и начале 50-х Тургенев, Герцен, Гончаров, Достоевский, Григорович, Островский, Писемский, Лев Толстой. Этим писателям удалось быстро завоевать внимание и признание читателей. Все они связаны с новыми тенденциями критического реализма, проявившимися прежде всего в «натуральной школе», руководимой Белинским. Выдвинутые ею задачи описания быта, раскрытия и оценки социальных отношений естественно и полно осуществлялись в прозе: в «физиологическом очерке», социальной повести. В прозе выражались прогрессивные идеи времени. Поэзия отставала от прозы: в ней слабо отражались характерные для эпохи идейные искания, размежевания и. споры. Упадок интереса к поэзии как нельзя ярче сказался на судьбе стихов Фета. После многочисленных публикаций 1842 и 18.43 гг. наступает быстрый спад. В 1844 г. напечатано десять оригинальных стихотворений Фета и тринадцать од Горация в его переводе, в 1845 г. — пять стихотворений, в 1846 г. — шесть, в 1847 г. в журналах напечатаны три стихотворения, но случайные публикации в двух газетах дают еще одиннадцать стихотворений. В 1848 и 1849 гг. не печатается ни одного стихотворения Фета. В 1850 г. в периодических изданиях появляется пять его стихотворений, в 1851 г. — одно, в 1852 г. — два. Притом журнальные публикации 1846—1850 гг. — почти исключительно в журнале «Репертуар и пантеон», к редакции которого ближайшее отношение имел Аполлон Григорьев. «Отечественные записки» за эти годы поместили два стихотворения Фета, «Москвитянин» — одно. Приходилось осознать, что самое дорогое на свете — поэзия — может только оставаться домашним занятием, но не опорой в жизни. Надо было сделать выбор основных жизненных целей и путей. В 1844 г., в год окончания университета, Фет, кроме смерти матери, пережил еще одно горе. Брат А. Н. Шеншина, Петр Неофитович, обещавший оставить Фету большое наследство, уехал лечиться в Пятигорск и там скоропостижно умер, а «деньги неизвестно каким образом из его чугунки пропали».* (*Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 258.) В глубокой старости Фет дважды заполнил «Альбом признаний» — книжечку с отпечатанными вопросами, на которые обычно дамы просили отвечать знакомых мужчин. На вопрос: «Самая тяжелая минута в вашей жизни?» — Фет оба раза ответил: «Когда узнал, что все мое достояние расхищено».* (*Начала. 1922. № 2. С. 121.) Итак, надо было решать вопрос о дальнейшем жизненном пути. H. H. Страхов вспоминает о Фете: «Он обладал энергиею и решительностью, ставил себе ясные цели и неуклонно к ним стремился».* Решение на этот раз было принято крутое: поступить на военную службу. Высшее образование в ту пору не было еще частым среди чиновников, Фету покровительствовали влиятельные профессора, он был вхож в литературные круги Москвы;** все это могло способствовать устройству в Москве. Но стать чиновником или учителем — такую перспективу Фет отбросил. На военную службу Фет — разночинец без военного образования — мог поступить только унтер-офицером, с надеждой на сравнительно скорое производство в офицеры. Дальше его, видимо, ожидала лямка бедного провинциального офицера — бедного, потому что помощь Шеншина после смерти матери Фета стала скудной и нерегулярной, провинциального, потому что для службы в столичном полку нужно было не фетовское материальное и социальное положение. (*Стpахов H. H. A. A. Фет: Биографический очерк // Фет А. А. Полное собрание стихотворений: В 3 т. СПб., 1910. Т. 1. С. XXXVI. **Так, известно, что в студенческие годы он бывал в литературных салонах поэтессы Каролины Павловой, поэта Федора Глинки, был знаком с Аксаковыми, Герценом, Грановским, Боткиным.) Через какую ломку, через какие мученья и униженья предстояло пройти — это не могло не быть ясным Фету. Чем же объяснялось его решение? В своих воспоминаниях он лаконично отвечает на этот вопрос: «Офицерский чин в то время давал потомственное дворянство».* (*Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 134.) По тогдашним законам уже первый офицерский чин делал получившего его потомственным дворянином, в то время как в статской службе, чтобы получить это звание, надо было дослужиться до чина коллежского асессора (соответствовавшего чину майора). Принадлежность к «униженным и оскорбленным», как правило, облегчала разрыв с предрассудками и переход на сторону освободительных идей. У Фета было иначе. Жестоко раненное с детства самолюбие вырастило в его душе настойчивое желание возвратить утраченное «господское» положение и заглушило ростки оппозиционных настроений. Первым шагом на пути к далекой цели должно было стать завоевание дворянства.
3
В апреле 1845 г. Фет поступил унтер-офицером в Кирасирский орденский полк. Через год он получил офицерский чин. Но за этот год произошло событие, нанесшее новый удар по его жизненным планам. Стремясь затруднить доступ в дворянство представителям низших сословий, правительство решило закрыть сравнительно легкий путь для такого проникновения. В июне 1845 г. царь Николай подписал манифест, по которому потомственное дворянство стал давать только чин майора (а в гражданской службе лишь «полковничий» чин статского советника). Возможность стать дворянином отодвигалась на много лет. Фет не отступил. Да и куда было отступать? Нелегко было Фету приладиться к новой среде. Помимо всего, о чем уже сказано, у Фета, не муштрованного в военной школе, не было должной выправки; фигуру его офицеры находили мешковатой, сочинили стишки:
Ах ты Фет — Не поэт, А в мешке мякина.*
(*ГригоровичА. История 13-го драгунского Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. СПб., 1912. Т. 2. С. 158.)
Поэтический дар не придавал Фету престижа в этой среде. Об отсутствии общих умственных интересов нечего и говорить. «...Никого кругом — и толчется около меня люд, который, пророни я одно только слово, осмеял бы это слово», — пишет Фет И. П. Борисову.* (* Письмо от 3 марта 1849 г. // Литературная мысль. Альманах. 1. Пг., 1922. С. 214.) Но Фет упорно работал над собой. Из ленивого, разгульного студента он быстро превращается в исполнительного, подтянутого службиста. Он стремится к должностям, требующим скучного и хлопотливого труда, но сулящим более быстрое продвижение по службе. Он вскоре прикомандировывается к штабу корпуса. Здесь он находится больше года. Но когда открылась вакансия старшего адъютанта, на которую Фет имел все основания претендовать, на это место был назначен другой офицер. Разочарованный и обиженный, Фет подает рапорт о возвращении в полк. Здесь он старается завоевать расположение и доверие часто сменяющихся командиров полка и на третьем году офицерской службы назначается адъютантом. В этой должности он служит свыше четырех лет — до ухода из полка. Служба в этом полку заняла восемь лет. Все они прошли в Херсонской губернии — в городках, а больше в селах и деревнях, куда не доходили книги и журналы и даже почта приходила «только в полковом пост-пакете».* В кругу офицеров и провинциальных помещиков, в котором теперь вращался Фет, почти не было людей, способных оценить его талант или хотя бы заинтересоваться его творчеством. (*Письмо Фета С. П. Шевыреву от 30 октября 1848 г. (Отдел рукописей Гос. Публичной библиотеки им. M. E. Салтыкова-Щедрина).) Не печатаемый в эти годы в журналах, Фет еще в 1847 г. составил сборник своих стихотворений. Выпустить книгу стихов в те годы возможно было только за свой счет: книгоиздатели такой товар не брали. Сборник Фета прошел цензуру в 1847 г., а издать его из-за безденежья и удаленности от столиц Фету удалось лишь в 1850 г. «Я удивляюсь одному, — пишет Фет С. П. Шевыреву, — как при всех затруднениях, которые представляет мне литературный мир, я до сих пор не отказался от низкопоклонничества перед музами и Аполлоном».* (*Письмо от 30 октября 1848 г.) Однако «низкопоклонничество» было уже не то, что раньше. Тогда стихи возникали постоянно. «Помню время и чувство, — писал впоследствии Фет Льву Толстому, — что стихам не может быть конца, стоит только поболтать бутылку — и она взорвет пробку».* (*Письмо от 3 февраля 1879 г.//Русские писатели о литературе. Л., 1939. Т. I. С. 445.) Теперь стихи писались все реже. Молодость проходила, талант как будто стал глохнуть. В атмосфере духовного одиночества тем дороже было для Фета знакомство с несколькими семействами херсонских помещиков, в которых его ценили как поэта. Дружбу с помещиком и третьестепенным поэтом А. Ф. Бржеским и его женой Фет сохранил на всю жизнь.* В родственном Бржеским семействе Фет познакомился с дочерью отставного генерала, многодетного мелкого помещика Марией Козьминичной Лазич. Это была серьезная, сдержанная, прекрасно образованная девушка, отличная музыкантша, ценительница поэзии. Она увлеклась стихами Фета и безоглядно влюбилась в их автора. Любовь встретила взаимность, но не принесла счастья. (* См.: Блок Г. Фет и Бржеская // Начала. 1922. № 2. С. 106-123.) 9 марта 1849 г. Фет пишет И. П. Борисову: «Я <...> встретил существо, которое люблю — и, что еще, глубоко уважаю. Существо, которое, если б я со временем — да какое у меня, больного человека, может быть время впереди — и сочетался законным браком хотя с царевной Помаре, то это существо стояло бы до последней минуты сознания моего передо мною — как возможность возможного для меня счастия и примирения с гадкою действительностию. Но у ней ничего и у меня ничего — вот тема, которую я развиваю и вследствие которой я ни с места...».* (*Отдел рукописей Гос. библиотеки СССР.) Ни чувство, ни сознание того, что он встретил женщину, способную понять его и осветить его жизнь своей любовью, не смогли победить убеждения Фета в том, что он окончательно погибнет, женившись на бесприданнице. Отвердевшая под непрестанными ударами судьбы навязчивая идея не допускала шага, который мог бы закрыть и без того ненадежный путь к цели. Прошло больше года. 1 июля 1850 г. Фет пишет Борисову: «Я не женюсь на Лазич. и она это знает, а между тем умоляет не прерывать наших отношений <...> этот несчастный гордиев узел любви или как хочещь назови, который чем более распутываю, все туже затягиваю, а разрубить мечом не имею духу и сил. <...> Знаешь, втянулся в службу, а другое все только томит, как кошмар...».* (*Литературная мысль. Альманах. I. Пг., 1922. С. 220.) Любовь Марии Лазич была беззаветной. Любовь Фета отступила перед прозаическим расчетом. Да и была ли его любовь той любовью, какая способна дать подлинное счастье любящему и любимой? Не был ли Фет вообще способен только на такую любовь, которая тревожит воображение и, сублимируясь, изживает себя в творчестве?
Иль это страсть больная солгала И жар ночной потухнет в песнопеньи?
Многое заставляет склоняться к такому предположению, — начиная с приведенной выше (на стр. 17 — 18) характеристики душевного строя молодого Фета, сделанной Аполлоном Григорьевым. Проходит еще несколько месяцев. Фет пишет Борисову: «Давно подозревал я в себе равнодушие, а недавно чуть ли не убедился, что я более чем равнодушен. Итак, что же — жениться — значит приморозить хвост в Крылове* и выставить спину под все возможные мелкие удары самолюбия. Расчету нет, любви нет, и благородства сделать несчастие того и другой я особенно не вижу».** (*Местечко в Херсонской губернии, где был расквартирован полк Фета. **Отдел рукописей Гос. библиотеки СССР. — Письмо без даты, по упоминаемым в нем событиям может быть датировано концом сентября — началом октября 1850 г.) Роман кончился разлукой, за которой вскоре последовала смерть Лазич, сгоревшей от неосторожно брошенной ею спички. Возможно, что это было замаскированное самоубийство. Воспоминание об этом трагическом романе во всю жизнь не утратило для Фета своей остроты, и ряд замечательных стихотворений связан с этим воспоминанием.
Та трава, что вдали на могиле твоей, Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей...
Слова о наступившем равнодушии были навсегда забыты. Образ Марии Лазич в ореоле доверчивой любви и трагической участи на всю жизнь приковал поэтическое чувство Фета, до смерти этот образ вдохновлял его. С его пера срывались слова любви, раскаяния, тоски, часто удивительные по бесстрашной откровенности. Приведу несколько отрывков:
Давно забытые, под легким слоем пыли, Черты заветные, вы вновь передо мной И в час душевных мук мгновенно воскресили Все, что давно-давно утрачено душой.
Горя огнем стыда, опять встречают взоры Одну доверчивость, надежду и любовь, И задушевных слов поблекшие узоры От сердца моего к ланитам гонят кровь.
Я вами осужден, свидетели немые Весны души моей и сумрачной зимы. Вы те же светлые, святые, молодые, Как в тот ужасный час, когда прощались мы.
А я доверился предательскому звуку — Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! — Я дерзко оттолкнул писавшую вас руку, Я осудил себя на вечную разлуку И с холодом в груди пустился в дальний путь...
(«Старые письма»)
Ты душою младенческой все поняла, Чтo мне высказать тайная сила дала, И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить, Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить. («Alter ego»)
Очей тех нет — и мне не страшны гробы, Завидно мне безмолвие твое, И, не судя ни тупости, ни злобы, Скорей, скорей в твое небытие! («Ты отстрадала, я еще страдаю...»)
Долго снились мне вопли рыданий твоих, — То был голос обиды, бессилия плач; Долго, долго мне снился тот радостный миг, Как тебя умолил я — несчастный палач.
... Подала ты мне руку, спросила: «Идешь?» Чуть в глазах я заметил две капельки слез; Эти искры в глазах и холодную дрожь Я в бессонные ночи навек перенес. («Долго снились мне вопли рыданий твоих...»)
Хоть .память и твердит, что между нас могила, Хоть каждый день бреду томительно к другой, — Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла, Когда ты здесь, передо мной.
Мелькнет ли красота иная на мгновенье, Мне чудится, вот-вот, тебя я узнаю; И нежности былой я слышу дуновенье, И, содрогаясь, я пою. («Нет, я не изменил. До старости глубокой...»)
4
Круто меняется судьба Фета в 1853 г. Исполняется давнее его желание перейти в гвардию. Один из его бывших начальников, переведенный в гвардию, устраивает Фету перевод в лейб-гвардии уланский его императорского высочества цесаревича полк. Полк этот считается у гвардейцев захудалым, но как-никак это гвардейский полк: он расквартирован недалеко от столицы — в Новгородской губернии, в местах аракчеевских военных поселений, а лагерные сборы проходят под самым Петербургом. Фет получает возможность часто бывать в Петербурге. Это имеет большое значение для его литературной жизни. После почти десятилетнего упадка интереса к поэзии наступил резкий перелом. Стихи снова заняли почетное место в журналах. С начала 1845 г. стихи хлынули на их страницы новым потоком. Номера журналов открываются и закрываются стихами. «„Стихов, каких бы то ни было, но только стихов" — восклицают издатели журналов», по словам фельетониста «Современника» И. И. Панаева (Новый поэт).* «Наши обозреватели получили привычку радоваться, как только появится в каком-нибудь журнале много стихов», — констатирует обозреватель «Отечественных записок».** Во всех журналах печатаются переводы стихотворений поэтов всех времен и народов. Выходят большие собрания стихотворений всех сколько-нибудь заметных поэтов. Так, за один 1856 г. появились собрания стихов Некрасова, Огарева, Бенедиктова, Никитина, Фета. (*Заметки и размышления Нового поэта по поводу русской журналистики // Современник. 1855. № 4. Отд. 5. С. 280. **Отечественные записки. 1855. № 8. Отд. 4. С. 104. 32) В чем же были причины новой ориентации журналов, нового подхода критиков к поэзии, нового подъема читательского интереса к стихам? Стихобоязнь не могла быть особенно длительным явлением: после долгого отсутствия стихов естественным было стремление снять запрет с одной из основных, ни в какую эпоху не стареющих и не отмирающих областей литературного творчества. Притом, хотя и теперь дело шло в основном о тех же поэтах, которым в предыдущие годы был затруднен путь к читателю, но теперь это были уже не начинающие поэты; дарование наиболее крупных из них созрело, а сравнение с гениями русской поэзии не возникало с такой непосредственностью и неизбежностью, как тогда, — ибо наследие этих гениев уже отодвинулось в даль истории. Между тем само развитие художественной прозы приводило к переоценке значения поэзии. Для литературы 50-х годов характерен интерес уже не только к социальной типологии, но и к индивидуальной психологии, к переживаниям людей с богатой душевной жизнью, в частности, к переживаниям самого писателя. Характерно появление в это время автобиографических произведений Герцена, Толстого, Аксакова... Но в деле самонаблюдения, раскрытия душевных движений, «диалектики души» значение поэзии было несомненно. Недаром у Тургенева, Толстого, Достоевского явны переклички с Тютчевым, Некрасовым, Фетом. Усердными пропагандистами современной поэзии выступают в эту пору сотрудники лучшего журнала эпохи — «Современника»: Некрасов, Тургенев, Дружинин, Боткин. Имя Фета, до той поры редко упоминавшееся в печати, начинает появляться в статьях, обзорах, хронике «Современника». С 1854 г. в журнале постоянно и обильно печатаются стихи Фета. Фет быстро сошелся с основным кругом сотрудников «Современника»: Некрасов, Панаев, Тургенев, Гончаров, Боткин, Анненков, Дружинин, Григорович, несколько позднее Лев Толстой становятся близкими знакомыми Фета. Особенно сблизился он в это время с Тургеневым, который стал для него главным литературным советчиком, критиком и руководителем. В течение многих лет каждое новое стихотворение Фета прежде всего шло на суд Тургенева и нередко кардинально переделывалось по его указаниям. Тургенев в эту пору высоко ценил поэзию Фета. «Что вы мне пишете о Гейне? — пишет он Фету в 1855 г. — Вы выше Гейне, потому что шире и свободнее его».* *Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 2. С. 269. В 1855 г. Тургенев при участии Некрасова, Дружинина, Л. Толстого и других сотрудников «Современника» подготовил новое собрание стихотворений Фета, которое вышло в свет в следующем году. Из стихов предыдущего собрания многие не вошли в новое, многие подверглись коренной переработке.* (*По количеству и радикальности изменений издание 1856 г. — редкое явление в истории литературы: из 182 стихотворений, входивших в издание 1850 г., в новое собрание было перенесено лишь 95, из них в прежнем виде 27, а в измененном — 68. Любимым приемом исправления явилось исключение целых строф, в особенности последних: 14 стихотворений лишились заключительных строф. Впоследствии Фет так отзывался об издании 1856 г.: «...издание из-под редакции Тургенева вышло настолько же очищенным, насколько и изувеченным» (Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. С. 105); однако ни в издании 1863 г., ни при подготовке итогового издания, вышедшего уже после смерти Фета, он не попытался вернуться к забракованным Тургеневым текстам. Проблема канонического текста стихотворений Фета, исправленных в издании 1856 г., принадлежит к числу особенно трудных текстологических казусов. Подробный анализ этой проблемы дан в моей статье «Судьба литературного наследства А. А. Фета» (Литературное наследство. М., 1935. Т. 22—24. С. 561 — 602). Мне же пришлось дважды решать эту проблему практически, как редактору обоих советских полных собраний стихотворений Фета, и каждый раз я решал ее иначе. В издании 1937 г. я попытался дифференцировать тексты, измененные в издании 1856 г., следующим образом: «положив в основу принцип последнего прижизненного текста, отступать от этого принципа в тех случаях, когда последние редакции либо заведомо не принадлежат Фету — как редакции с исключенными Тургеневым строфами, либо хотя и даны самим Фетом, но разрушают композицию, тематику, фонетический, ритмический, лексический или семантический строй стихотворения» (Фет А. А. Полное собрание стихотворений. Л., 1937. С. 677). Около 40 стихотворений в этом издании напечатано не в последних, а в ранних редакциях. Но когда через двадцать лет я вернулся к работе над изданием Фета, я не признал прежнего решения правильным, так как оно «не обеспечивает вполне объективных результатов. Поправки, ухудшающие стихотворение с точки зрения мелодики стиха, могут улучшать его со стороны образности и т. п.; в выборе неизбежно скажется вкус редактора» (Фет А. А. Полное собрание стихотворений. Л., 1959. С. 712). Поэтому в издании 1959 г. все тексты напечатаны в последних прижизненных редакциях.) Круг ценителей, атмосфера литературных интересов, высокая оценка поэзии Фета возбудили в нем новый творческий подъем. Из его воспоминаний мы узнаем, что ко времени сближения с кругом «Современника» он «давно уже не писал стихов» и «для журнальной печати запас их <...> оказался ничтожен».* Между тем, в период 1854—1859 гг. стихотворения Фета идут в журналах таким же потоком, как в начале его литературной деятельности. Печатается он главным образом в «Современнике» и «Отечественных записках», а также в «Библиотеке для чтения», «Русском вестнике», «Русском слове». (*Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. С. 35; ср. еще с. 37 («Новых стихотворений у меня не оказалось»).) Быстрое улучшение материального и общественного положения Фета приводит к изменению его жизненных планов. Он пытается опереться на литературный труд, сделать его основным занятием. Он начинает профессионально заниматься стихотворными переводами с немецкого, французского, английского, польского, латинского языков, пишет и печатает статьи, очерки, рассказы, пишет поэмы, хотя сам впоследствии признается, что «эпической жилки» в нем никогда не было. Он мобилизует старые запасы и дает в печать — частью переделанные — стихи и переводы 40-х годов, даже студенческого времени, не напечатанные раньше. Он старается устроить в журналы все, что напишет, вопреки устным, письменным и даже печатным советам быть строже в выборе своих произведений для печати. В конце 1859 г. Дружинин пишет Льву Толстому: «Сам Фет прелестен, но стоит на опасной дороге, скаредность его одолела, он уверяет всех, что умирает с голоду и должен писать для денег. Раз вбивши себе это в голову, он не слушает никаких увещаний, сбывает по темным редакциям самые бракованные из своих стихотворений, и есть надежда, что наконец „Трубадур" и „Рододендрон" будут напечатаны».* С издателями Фет вступает в жестокие схватки из-за размера гонорара, и Некрасову приходится угрожать ему вырезать его произведение из уже отпечатанной книжки вследствие «неслыханной цены», которую Фет требует за свои стихи.** (*Письмо от 31 декабря 1859 г. // Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. М., 1962. С. 208. **См. письмо Некрасова Фету от 18 декабря 1857 г. // Hекpaсов Н. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 373.) В новом социальном положении профессионального литератора для Фета, может быть, не так чувствительно — во всяком случае, не так существенно — было то, что ему не удалось выслужить дворянство. Фет дослужился до чина штабс-ротмистра, и следующий чин ротмистра (соответствовавший в кавалерии пехотному чину майора) должен был принести долгожданное звание потомственного дворянина. Но в 1856 г. новый царь Александр II, как бы в компенсацию дворянству за готовящуюся реформу, еще более затруднил проникновение в потомственные дворяне. По новому указу для этого стал требоваться уже не майорский, а полковничий чин, достигнуть которого в обозримый срок Фет не мог надеяться. Фет решил уйти с военной службы. В 1856 г. он взял годовой отпуск, который частично провел за границей (в Германии, Франции и Италии), по окончании годового отпуска уволился в бессрочный, а в 1858 г. вышел в отставку и поселился в Москве. В 1857 г. Фет женился на М. П. Боткиной, дочери крупнейшего чаеторговца и сестре критика В. П. Боткина. Это была некрасивая девушка не первой молодости, с каким-то печальным романом в прошлом. Надо думать, что брак Фета был исполнением той части его жизненного плана, о которой он писал И. П. Борисову после смерти Марии Лазич: «Итак, идеальный мир мой разрушен давно <...>. Ищу хозяйку, с которой буду жить, не понимая друг друга <...>. Если никто никогда не услышит жалоб моих на такое непонимание друг друга, то я буду убежден, что я исполнил свою обязанность, и только».* Женой .Марья Петровна оказалась хорошей: спокойной, хозяйственной, применявшейся к характеру Фета. (*Письмо И. П. Борисову от октября 1850 г. // Литературная мысль. Альманах. 1. Пг., 1922. С. 221.) Во второй половине 50-х годов, по позднейшему выражению Фета, «литература настойчиво окружала» его «похвалами».* Однако и в это время успех Фета был, собственно, успехом в литературном кругу.** (*Письмо к К. Р. (т. е. великому князю Константину Константиновичу Романову, печатавшему свои стихи под этими инициалами) от 5 декабря 1886 г. — Письма Фета к Константину Константиновичу хранятся в Архиве Пушкинского Дома. **Ср. приведенную выше (с. 3—4) цитату из статьи В. П. Боткина.) К концу 50-х годов признание Фета и в литературном кругу перестает быть единодушным. В эти годы создается революционная ситуация, резко обостряется идейная борьба. В критике исключительное значение приобретает вопрос о целях, задачах, смысле литературы и искусства вообще. Революционно-демократическая критика призывает к созданию искусства идейно значимого, доступного народу, широко отражающего и осмысляющего жизнь, участвующего в решении ее насущных вопросов, в борьбе за прогресс человечества и перестройку общества. Этим взглядам «эстетическая» критика противопоставляет требование свободы искусства от какой бы то ни было связи с социально-политическими целями и задачами. По утверждению критиков-эстетов, прекрасное не может быть создано на почве «временных», «случайных», «злободневных» интересов, искусство — поэзия в особенности — связано лишь с «вечным идеалом красоты». «Поэт, под одеждою временного, имеет в виду только вечные свойства души человеческой <...>. И тем всегда глубже и прочнее действие поэтического произведения, чем независимее оно от временных, и, следовательно, скоропреходящих интересов», — говорит В. П. Боткин в статье о Фете.* «Вечными» темами поэзии признавались прежде всего темы природы и любви. Не возбранялась и «поэзия мысли», лишь бы размышления поэта касались «вечных» вопросов бытия, а не конкретных, насущных социально-политических проблем. (*Боткин В. П. Сочинения. Т. 2. С. 367.) Фет всегда тяготел к темам, одобряемым теоретиками «чистого искусства». Когда наступили годы резкого размежевания писателей, он безоговорочно встал под знамена этого направления и ополчился на его врагов не только в программных стихотворениях, но и в статьях («О стихотворениях Ф. Тютчева» — 1859г., «По поводу статуи г. Иванова» — 1866 г.). Эти статьи характерны воинствующим эстетизмом, агрессивной борьбой со взглядами революционной демократии: «Художнику дорога только одна сторона предметов: их красота»;* единственная задача искусства — «передать во всей полноте и чистоте» образ, «в минуту восторга» возникающий перед художником, «другой цели у искусства быть не может»;** «произведение, имеющее какую бы то ни было дидактическую тенденцию», — это «дрянь»,*** и т. п. (*Фет А. О стихотворениях Ф. Тютчева // Русское слово. 1859. № 2. Отд. 2. С. 65. **Фет А. Из-за границы //Современник. 1857. № 2. С. 266. ***Фет А. По поводу статьи г. Иванова на выставке Общества любителей художеств // Художественный сборник. М., 1866. С. 84.) Такие взгляды на искусство были тесно связаны с определенной социально-политической ориентацией. Налет студенческого либерализма давно уже выветрился у Фета. В первые годы офицерства он еще, по позднейшему признанию, был «полон романтизмом Жорж Занд»,* характерным для свободолюбивых настроений передовой молодежи 40-х годов. Описывая свой роман с Марией Лазич (в мемуарах он называет ее Еленой Лариной), Фет указыает: «Главным полем сближения послужила нам Жорж Занд».* Но чем больше он ассимилировался в среде провинциальных офицеров и помещиков, тем более усваивал реакционные взгляды. Однако до середины 50-х годов социально-политические вопросы вообще мало интересовали Фета. Обострение идейной борьбы вынуждает его более четко определить свои взгляды и симпатии. (* Фет А. Ранние годы моей жизни. С. 447, С. 431.) Если в 50-е годы Фет печатался преимущественно в «Современнике», — в 60-е годы дальнейшее сотрудничество в этом журнале делается для него невозможным. «Современник» с середины 50-х годов постепенно все более становится выразителем взглядов революционной демократии, органом Чернышевского и Добролюбова. В течение нескольких лет в «Современнике» печатаются и писатели, воспитанные дворянской культурой, — в отделе словесности, и демократические писатели — в отделе критики, так что стихи Фета выходят под одной обложкой со статьями Чернышевского и Добролюбова. Но к 60-м годам такое соединение становится невозможным. Круг сотрудников «Современника» резко изменяется. В 60-е годы в «Современнике» уже больше не печатаются ни Толстой, ни Тургенев, ни Гончаров, ни Анненков, ни Боткин, ни Майков, ни Фет. Фет был отлучен от «Современника» в 1859 г. Ни Чернышевский, ни Добролюбов никогда не отрицали поэтического таланта Фета. Особенно высоко ставил его Чернышевский. В рецензии 1856 г. он упоминает о «высоком понятии о таланте г. Фета, которое имеют все люди с изящным вкусом. Произведение, делающее честь г. Фету, должно быть превосходно», — пишет он.* В следующем, 1857 г., отмечая неудачность поэмы Фета «Две липки», Чернышевский пишет: «...поэмы в подобном роде кажутся нам чуждыми собственной сфере его прекрасного лирического таланта. Быть Фетом гораздо лучше, нежели быть подражателем Пушкина или Лермонтова». А в черновике написанного в Петропавловской крепости в 1863 г. романа «Повести в повести» он даже поставил Фета по таланту на второе место среди современных русских поэтов, — видимо, сразу после Некрасова. Он пишет: «Могу сказать мое мнение: г. Фет — не Гете, даже не Лермонтов; но, после одного из нынешних наших поэтов, он даровитейший из нынешних наших лирических поэтов. У него много пьес, очень милых. Кто не любит его, тот не имеет поэтического чувства». (*ЧернышевскийН. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. М., 1939-1953. Т. 4. С. 508.) Однако эта оценка относилась только к размеру таланта Фета, но не к содержанию его поэзии. Еще в письме к Некрасову 1856 г. Чернышевский совместил такие оценки Фета, как «хороший поэт» и «пишет пустяки». Через двадцать с лишним лет ту же мысль Чернышевский выразил несравненно резче. В письме к сыновьям от 8 марта 1878 г. он писал: «...вы знаете стихотворение:
Шелест, робкое дыханье, Трели соловья, —
только и помнится мне из целой пьесы. Она вся составлена, как эти два стиха, без глаголов. Автор ее — некто Фет, бывший в свое время известным поэтом. И есть у него пьесы, очень миленькие. Только все они такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если б выучилась писать стихи, — везде речь идет лишь о впечатлениях и желаниях, существующих и у лошадей, как у человека. Я знавал Фета. Он положительно идиот: идиот, каких мало на свете. Но с поэтическим талантом».* (*Письмо от 24 сентября 1856 г. // Там же. Т. 14. С. 314.) Оценка поэзии Фета как талантливой, но крайне бедной содержанием определяет отзывы о Фете и других критиков революционной демократии. В знаменитой статье «Темное царство» (1859) Добролюбов говорит, что «у г. Фета есть талант», но этот талант «способен во всей силе проявиться только в уловлении мимолетных впечатлений от тихих явлений природы...»; «...г. Фет очень верно выражает неопределенные впечатления природы, и однако ж отсюда вовсе не следует, чтобы его стихи имели большое значение в русской литературе». (*Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. М.; Л., 1961-1964. Т. 5. С. 28, 29.) Так же оценивает значение поэзии Фета в рецензии на собрание его стихотворений 1863 г. M. E. Салтыков-Щедрин. Рецензия начинается следующими словами: «В семье второстепенных русских поэтов г. Фету бесспорно принадлежит одно из видных мест. Большая половина его стихотворений дышит самою искреннею свежестью, а романсы его распевает чуть ли не вся Россия <...>. Если при всей этой искренности, при всей легкости, с которою поэт покоряет себе сердце читателей, он все-таки должен довольствоваться скромною долею второстепенного поэта, то причина этого, кажется нам, заключается в том, что мир, поэтическому воспроизведению которого посвятил себя г. Фет, довольно тесен, однообразен и ограничен».* (*Салтыков-Щедрин M. E. Собрание сочинений: В 20-т.. М., 1965-1977. Т. 5. С. 383.) На отзывы демократической критики о Фете несомненно влияла оценка Фета критиками «эстетического» направления и поддержка этого направления самим Фетом. Первой попыткой Добролюбова высказаться в печати о Фете была заметка, написанная по прочтении статьи В. П. Боткина «Стихотворения А. А. Фета», напечатанной в первой книге «Современника» за 1857 г. «За последнюю статью о Фете надобно отделать его»,— записывает Добролюбов в дневнике 14 января 1857 г.,* a уже 17 января пишет: «Я зашел в контору „Отечественных записок", отдал свою заметку на Боткина». Заметка не была напечатана, в рукописи сохранилось лишь вступление, но уже по первым словам видно отрицательное отношение не только к апологетам Фета, но и к самому поэту ( « Г-н Фет, подвизаясь лет семнадцать на поприще стихописания...»). (*Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 8. С. 530.) В 1859 г. во втором номере журнала «Русское слово» Фет поместил статью «О стихотворениях Ф. Тютчева», в которой со свойственной ему азартностью отстаивает позиции «чистого искусства». Реакция «Современника» не заставила себя долго ждать. В шестом номере журнала (в котором напечатано стихотворение Фета «Кричат перепела, трещат коростели...») появилась большая (на 34 страницы) статья «Шекспир в переводе г. Фета», посвященная разбору перевода трагедии Шекспира «Юлий Цезарь», выполненного Фетом и напечатанного в третьей книжке журнала «Библиотека для чтения» за тот же год. Она снабжена эпиграфом из статьи Фета о Тютчеве,* неоднократно затем иронически обыгрываемом. Под статьей подпись: М. Лавренский. Долгое время она приписывалась Добролюбову, но, как установил С. А. Рейсер, гонорар за нее был заплачен Д. Л. Михайловскому — переводчику, помещавшему иногда в «Современнике» стихотворные переводы с английского и итальянского. Есть, однако, основания думать, что статья подверглась значительной редакционной обработке Добролюбова. Так, в нее включена пародия Тургенева на переводы Фета, известная в ту пору лишь узкому кругу ближайших сотрудников «Современника». Статья намекает не только на приверженность Фета идеям «чистого искусства», но и на реакционность политических взглядов Фета, в то время не сказавшуюся еще в его печатных выступлениях («Как не любит черни г. Фет!»).** Да и вряд ли скромному переводчику принадлежат слова, осмеивающие прежнюю оценку Фета в критике «Современника»: «Ведь смотрим же мы сквозь пальцы на странные, часто дикие, — чтобы не сказать больше, — стихи в его мелких непереводных стихотворениях. Мало того: мы ищем в них какой-то особенной поэзии, стараемся понять их и находим в них какие-то особые достоинства, в которых уверяем и других».** (*«Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик». **Современник. 1859. № 6. Отд. III. С. 267, С. 287.) Статья, заключающая резко отрицательную оценку переводческой работы Фета, написана в глумливом, оскорбительном тоне и явилась, очевидно, маневром новой редакции «Современника», рассчитанным на удаление Фета из журнала. Затем Добролюбов пытался до предела умалить значение и популярность Фета, которого, как пишет критик в статье «Когда же придет настоящий день?» (1860), «и хвалили когда-то, но из которого теперь только десяток любителей помнит десяток лучших стихотворений».* (*Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. 6. С. 99.) В 1860 г. и «Русское слово» стало органом радикалов. Быстро усиливающаяся реакционность позиций Фета отдаляет его и от либеральных журналов, а реакционный «Русский вестник» неохотно печатает стихи Фета, так как консерваторов смущает их «непонятность», нетрадиционность, о которой сам Фет писал: «...тот, кто прочтет только несколько моих стихотворений, убедится, что мое наслаждение состоит в стремлении наперекор будничной логике и грамматике только из-за того, что за них держится общественное мнение...».* (*Письмо Я. П. Полонскому от 30 декабря 1888 г.)
5
Фет пришел к заключению, что литературная карьера его кончена и надо (в который раз!) дать своей жизни новое направление. Он решает стать помещиком. Как пишет И. П. Борисов И. С. Тургеневу, «Фет чумел и нас всех доводил до отчаяния отчаянными покушениями купить землю во что бы то ни стало, какую ни попало, где бы ни было».* Наконец, в июле 1860 г. Фет купил двести десятин (около 220 гектаров) земли в том же Мценском уезде, где он родился и вырос. Выстроив дом и службы, он переехал в деревню и начал вести земельное хозяйство. Сетуя в одном из дальнейших писем к Тургеневу на то, что Фет очень дорого заплатил за кусок земли без строений и далеко от Новоселок (принадлежавших теперь сестре Фета Н. А. Борисовой), И. П. Борисов пишет: «Не досадно ли теперь на нетерпеливого Фета, всё его суета, и что хуже, всё это наделала статья „Современника". С того дня, как прочел, — он бросился из литературы в фермерство, — это истина верная».** (*Письмо от 8 октября 1860 г. // Тургеневский сборник. III. Л., 1968. С. 338. ***Письмо от 12 октября 1861 г.//Там же. С. 352.) Сам Тургенев, посетивший Фета через год после покупки Степановки, сообщает друзьям: «Я видел Фета и даже был у него. Он приобрел себе за фабулозную сумму <...> 200 десятин голой, безлесной,, безводной земли <...>, он вырыл пруд, который ушел, и посадил березки, которые не принялись...».* (*Письмо П. В. Анненкову от 7 июня 1861 г.// Туpгенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 4. С. 255.) «...Он возвратился восвояси, т. е. в тот маленький клочок земли, которую он купил посреди голой степи, где вместо природы существует одно пространство (чудный выбор для певца природы!), но где хлеб родится хорошо <...>. Он вообще стал рьяным хозяином, Музу прогнал взашею...».* (*Письмо Я. П. Полонскому от 14 июля 1861 г. // Там же. С. 271.) В своих воспоминаниях Фет говорит, что к решению стать помещиком привело его «убеждение в невозможности находить материальную опору в литературной деятельности».* «Оскудение этого источника было причиной бегства в Степановку».* Однако выбор, сделанный Фетом, был обусловлен не только стремлением обеспечить себя. В эти годы, в пору распада помещичьего хозяйства, неясности во взаимоотношениях с крестьянами, трудностей, связанных с переходом от крепостного труда к наемному, налаживать неопытными руками помещичье хозяйство было делом рискованным. При энергии и практических способностях Фета, при его родственных связях по жене с верхами московской буржуазии можно было, без сомнения, найти способы употребить деньги, полученные в приданое за женой, вернее и выгоднее. Но Фет хотел, по-видимому, прежде всего внутренней опоры, удовлетворяющего социального самоощущения. Помимо возможности порвать с литературной средой, ставшей ненавистной, и приложить к другому делу свою недюжинную энергию, помимо надежды на обогащение, манила и возможность гармонии между деятельностью и мировоззрением, манила и с детства взлелеянная мечта. (*Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. С. 314, С. 440.) В. П. Боткин писал в это время сестре, убеждая ее примириться с решением Фета: «Это деятельность, которая займет Фета и даст ему ту душевную оседлость, которую ты, Маша, не довольно ценишь в муже, ибо литература теперь для него не представляет того, что представляла прежде, при ее созерцательном направлении». Помещик — это то социальное положение, которое наиболее соответствовало устремлениям Фета. «Он теперь сделался агрономом-хозяином до отчаянности, — пишет Тургенев Полонскому все под тем же впечатлением первой встречи с Фетом-помещиком, — отпустил бороду до чресл — с какими-то волосяными вихрами за и под ушами — о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом».* (*Письмо от 21 мая 1861 г. // Туpгенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 4. С. 240.) В 1862 г. Фет выступил в печати как помещик-публицист. В своих «Записках о вольнонаемном труде» и очерках «Из деревни», печатавшихся в «Русском вестнике», Фет пеняет на власти за то, что они якобы плохо защищают помещичью собственность и помещичьи интересы от крестьян и наемных рабочих. Эти очерки возбудили негодование всей передовой печати. Отпор, который был дан Фету, не ограничился его публицистикой. Когда в 1863 г. вышло двухтомное собрание стихотворений Фета, оно было встречено градом насмешек, пародий и оскорблений. Цитированный выше отзыв Салтыкова-Щедрина в «Современнике» по своему корректному тону был исключением. Вот такую участь предсказывает изданию Д. И. Писарев, сменивший в глазах большинства читателей умершего Добролюбова и заточенного Чернышевского в роли первого критика: «Со временем <...> продадут его пудами для оклеивания комнат под обои и для завертывания сальных свечей, мещерского сыра и копченой рыбы. Г. Фет унизится таким образом до того, что в первый раз станет приносить своими произведениями некоторую долю практической пользы».* Товарищ Писарева по журналу «Русское слово» В. А. Зайцев также лишь потешается над Фетом: «Такое занятие, как выдумывать такие стихи, ничем не отличается от перебирания пальцами, которому с наслаждением предаются многие купчихи». «...Он в стихах придерживается гусиного миросозерцания», — в таком тоне написана рецензия Зайцева на издание 1863 г.** (*Писарев Д. И. Сочинения: В 4 т. М., 1955-1956. Т. 2. С. 333. **Зайцев В. А. Избранные сочинения. М., 1934. Т. 1. С. 108, 109.) После выхода нашумевших статей Фета такой тон в радикальной журналистике стал обычным. Больше всего занимаются Фетом поэты демократического сатирического журнала «Искра», не устающие пародировать его стихи и смеяться над соединением в его лице поэта, воспаряющего над всем земным, с прижимистым помещиком. Все это, впрочем, длилось недолго. Подведя в 1863 г. итог 25-летней поэтической работе двухтомным собранием стихотворений, Фет затем, можно сказать, ушел из литературы. Новых сборников в 60-е и 70-е годы он не издает и почти не появляется в журналах. О нем скоро перестают писать, а если вспомнят к слову, то говорят как о поэте давно забытом. В эти годы Фет занимается многообразными хозяйственными делами (тут и полевое хозяйство, и мельница, и конский завод), с 1867 г. в течение десятилетия служит мировым судьей, стихов почти не пишет, а досуг заполняет преимущественно занятиями философией, стремясь найти в ней твердую опору для своих взглядов и симпатий. К 70-м годам Фет становится восторженным и безоговорочным поклонником немецкого философа-идеалиста Шопенгауэра. Увлечение Шопенгауэром испытал не один Фет: его не избегли такие близкие Фету писатели, как Тургенев и Толстой; но для Фета на всю дальнейшую жизнь Шопенгауэр стал оракулом. «Шопенгауэр, — писал Фет уже в конце жизни, — для меня не только последняя крупная философская ступень, это для меня откровение, возможный человеческий ответ на те умственные вопросы, которые сами собою возникают в душе каждого».* (*Письмо В. И. Штейну от 3 октября 1887 г. // Русский библиофил. 1916. № 4. С. 83.) Мировоззрение прогрессивных мыслителей домарксистской эпохи было просветительским. Просветители стремились изменить общественный строй в соответствии с «естественно-разумными» идеалами. Шопенгауэр же отрицал значение разума в жизни общества, уверял, что человечество, как и все живое, руководится не разумом, а инстинктами, бессознательной «волей». История, по Шопенгауэру, ничего существенного в человеке и обществе не изменяет, прогресс — мираж, а любые попытки сознательного изменения строя человеческой жизни бессмысленны и безнадежны. Шопенгауэр уверял, что в мире царствует и всегда будет царствовать страдание. Фет с явным удовольствием повторяет пессимистические утверждения Шопенгауэра, оправдывая ими любые несправедливости социального строя: мир плох по существу, мир устроен так, что «соловьи клюют бабочек»,* стараться изменить мир в сторону свободы и справедливости могут только «невежды» и «глупцы». (*Письмо Я. П. Полонскому от 8 октября 1891 г.) Шопенгауэр отрицал значение разума в сфере искусства. Основным свойством искусства он считал его независимость от «головных» понятий и от какой бы то ни было связи с житейскими задачами и практическими целями. Разум, учил Шопенгауэр, способен лишь на «низшее» познание, определяемое целями, которые ставятся инстинктивной «волей». Это — узкое, необъективное, подчиненное познание. «Высшее» познание, схватывающее действительный образ мира в его сущности, доступно только искусству, только художнику, творящему в состоянии бессознательного вдохновения; подлинное искусство непреднамеренно, иррационально, не связано с жизненной борьбой. Эти идеи Фет не уставал повторять. «Цельный и всюду себе верный Шопенгауэр говорит, что искусство и прекрасное выводит нас из томительного мира бесконечных желаний в безвольный мир чистого созерцания; смотрят Сикстинскую Мадонну, слушают Бетховена и читают Шекспира не для получения следующего места или какой-либо выгоды».* (*Письмо К. Р. от 27 сентября 1891 г.) Круг людей, с которыми Фет общается в 60-е и 70-е годы, почти ограничен жителями Мценского уезда. Литературные связи распадаются. Поддерживаются родственные отношения с Боткиным, как и Фет, ушедшим из литературы. Отношения с Тургеневым все более охлаждаются на почве углубляющегося расхождения общественно-политических взглядов и заканчиваются в 1874 г. резким разрывом; состоявшееся через несколько лет примирение не восстановило прежних дружеских отношений.* (*Подробно об отношениях Тургенева и Фета в этот период см. в моей вводной статье к публикации писем Фета к Тургеневу // Тургеневский сборник. Орел, 1940. С. 33—36.) Единственным близким Фету человеком из числа писателей в эту пору является Лев Толстой, с которым Фет часто видится и переписывается. «Вы оба моя критика и публика, и не ведаю другой», — пишет Фет в 1878 г. Льву Толстому и его жене.* В свою очередь Толстой пишет Фету: «Вы человек, которого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых и который в личном общении дает мне тот другой хлеб, которым, кроме единого, будет сыт человек»; «Я свежее и сильнее Вас не знаю человека»; «От этого-то мы и любим друг друга, что одинаково думаем умом сердца, как вы называете».** (*Письмо от 31 января 1878 г. // Толстоq Л. Н. Переписка с русскими писателями. С. 355 **Письма от 7 ноября 1866 г. и 28 июня 1867 г. // Там же. С. 267, 271, 270.) Основания для сближения Толстого с Фетом в 60 — 70-е годы имелись. Оба они в одно и то же время решают отойти от литературной жизни и жить помещиками. Оба увлекаются философией Шопенгауэра. Отвергая прогресс, как выдумку «литераторов» и «теоретиков» с их якобы «головными», нежизненными понятиями, и Толстой и Фет противопоставляют человеческому разуму и движению истории «вечные начала» органической, стихийной, «роевой» (как выражается Толстой в «Войне и мире») жизни. Но для Толстого эти умственные веяния были лишь этапом, Фет же остался им верен до конца жизни. Однако и в 60-е годы отношение Толстого и Фета к жизни было совершенно разным. Толстой мучительно бьется над вопросами о правде, добре и о счастье народа; Фет же своим антиисторизмом и биологизмом оправдывает равнодушие к людским судьбам, обосновывает право уходить от человеческих скорбей в сферу «чистой красоты». В самой философии Шопенгауэра для Толстого существенное значение имела этика, основанная, как известно, на принципе сострадания, Фет же остался равнодушен к этой части учения своего философского кумира. Совершенно чужд Толстому классовый помещичий эгоизм Фета. Он вызывал негодование Тургенева. «Какой перл выкатился у Вас в последней фразе Вашего письма! — пишет Тургенев Фету 30 октября 1871 г. — „Покупайте у меня рожь по 6 руб., дайте мне хороших рабочих за 3 руб., дайте мне право тащить в суд нигилистку и свинью за проход по моей земле, не берите с меня налогов — а там хоть всю Европу на кулаки!" Это „не берите с меня налогов"' — просто восторг! Государство и общество должно охранять штабс-ротмистра Фета как зеницу ока — а налогов с него — ни-ни!».* (*Туpгенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 9. С. 155.) Воззрения Фета становятся все реакционнее. Тургеневу ясна связь этих воззрений с тем выбором пути, который был сделан Фетом сразу после его удаления из «Современника». «Фетовское безобразничанье, — пишет Тургенев Борисову 1 октября 1870 г., — <...> имеет то еще неприятное, что оно не наивно: в нем чувствуется кислое брожение уязвленного и закупоренного литературного самолюбия».* (*Там же. Т. 8. С. 285.) Фет не мог, конечно, не понимать, что образ своей личности, который он строил, неубедителен. Он стилизовал свой внешний облик и перестраивал внутренний по модели кондового, кряжевого русского помещика. Но кондовый помещик — это потомственный дворянин, наследственный владетель своих земель. Дворянство не понадобилось Фету, чтобы стать помещиком: в эпоху реформ возможность приобрести землю получили и разночинцы; но те воззрения, которые Фет осваивал, совсем не шли разночинцу, тот социальный тип, к которому Фет жаждал себя отнести, мог воплотиться только в потомственном дворянине. И даже такое потомственное дворянство, какое Фет смолоду пытался выслужить, тут не годилось: требовалось дворянство родовое, столбовое. Фет решает стать столбовым дворянином. В 1873 г. Фет подал прошение «на высочайшее имя» о признании его потомственным дворянином Шеншиным н сочинил такую версию своего рождения: он — сын А. Н. Шеншина, женившегося в Германии на вдове Шарлотте Фет; но брак их, совершенный по лютеранскому обряду, не был признан в России, и супругам пришлось венчаться вторично — уже по православному обряду. Но проситель был рожден до этого второго венчания своих родителей — и при разбирательстве дела был поэтому объявлен сыном первого мужа своей матери. «Канцелярия статс-секретаря у принятия прошений» потребовала от Фета представления документа о первоначальном, лютеранском венчании его родителей. Фет ответил, что в «настоящее время, по истечении 53 лет, лишен возможности разыскивать подлинный акт венчания».* Это было неубедительно, но Фет имел хорошую репутацию в глазах правительства и ярко описал в своем прошении, какие «жесточайшие нравственные пытки» испытывал он всю жизнь. Прочтя прошение, царь Александр II сказал (по словам Фета): «Je m'imagine, ce que cet homme a du souffrir dans sa vie»,** — и разрешил Фету «принять фамилию ротмистра А. Н. Шеншина и вступить во все права и преимущества его по роду и наследию».*** (*Цит. по «Летописи жизни Фета» Г. П. Блока. **«Я представляю себе, сколько должен был выстрадать этот человек в своей жизни» (фр.) (Фет А. Мои воспоминания. Ч. 2. С. 282). ***Цит. по «Летописи жизни Фета» Г. П. Блока.) Фет превратился в Шеншина. Прежнюю фамилию он сохранил в качестве литературного псевдонима, но ревностно следил за тем, чтобы в быту, в адресах писем его именовали Шеншиным:
Я между плачущих Шеншин, И Фет я только средь поющих.
Отношение общества к этой перемене было недоуменным или ироническим. Так, Тургенев написал Фету по этому поводу: «Как Фет, Вы имели имя, как Шеншин, Вы имеете только фамилию».* Эпиграммы и насмешки проникли и в печать. (*Тургенев И. С. Полное собрание сочинений .и писем. Письма. Т. 10. С. 339.)
6
Периоды жизни Фета резко отделяются друг от друга. Последний период наступает в конце 70-х годов. Длительная деятельность энергичного, жесткого, твердо преследовавшего свои цели помещика дала обильные плоды. Сыграли роль и наследства от бездетных родственников: так, после смерти племянника Фета П. И. Борисова к Фету перешло все достояние Борисовых. К старости Фет стал богат. Он перестает заниматься хозяйством. Дела передаются управляющему. В 1877 г. Фет продал свое имение Степановку и купил в Курской губернии имение Воробьевку — с прекрасной старой усадьбой и роскошным парком. Там проводятся летние месяцы, а зимой Фет живет в Москве, в собственном доме-особняке, купленном в 1881 г. В литературной жизни настает пора, более благоприятная для Фета. Жестокая политическая реакция и разложение народнической идеологии, господствовавшей в 70-е годы, вызывают спад социально-политических интересов у части интеллигенции, перепуганной и растерявшейся. Возрождаются симпатии к идеалистической философии и стремление к уходу от «политики», от «будничной действительности» в сферу «чистого искусства». Фет вместе с Майковым и Полонским возводится в сан патриарха «школы чистого искусства» и переходит на положение «маститого поэта». У него появляется ряд поклонников и подражателей среди молодых поэтов. Творческая продуктивность Фета резко возрастает. Если в 60—70-е годы Фет писал в среднем 6 — 7 стихотворений в год (включая экспромты, шутки, письма в стихах), в 80-е годы число стихотворений поднимается до 20 — 21, а два предсмертных года — 1890 и 1891 — дают 25 и 36 стихотворений. Фет снова начинает печататься в журналах («Русский вестник», «Русское обозрение», «Нива») и, словно стремясь вознаградить себя за долгое молчание, через каждые два-три года выпускает новый сборник стихов — все под названием «Вечерние огни». Сборники рецензируются, и поэзия Фета снова начинает обсуждаться — поклонниками в восторженном тоне, противниками в умеренном. Интерес к поэзии Фета по-прежнему проявляется лишь в узком кругу читателей. Но теперь Фет материально не заинтересован в литературном успехе и при всякой возможности устно, письменно и печатно уверяет, что морально он особенно удовлетворен именно своей непопулярностью. Так, в 1887 г. он пишет В. И. Штейну: «Если у меня есть что-либо общее с Горацием и Шопенгауэром, то это беспредельное их презрение к умственной черни на всех ступенях и функциях. Скажу более. Мне было бы оскорбительно, если бы большинство понимало и любило мои стихотворения: это было бы только доказательством, что они низменны и плохи».* (*Письмо от 12 октября 1887 г. // Русский .библиофил 1916. № 4. С. 84.) Литературные занятия вновь стали для Фета основными, но не как профессия, а как реализация творческих потенций и как средство заполнить досуг обеспеченного бездетного старика. С конца 70-х годов Фет усердно занимается переводческой деятельностью. Он переводит главный труд Шопенгауэра «Мир как воля и представление» и другие его книги, «Фауста» Гете, много мелких произведений, главным же образом занят переводом римских поэтов. В 1883 г. он выпустил своего рода «труд жизни», начатый еще на студенческой скамье, — стихотворный перевод всех сочинений Горация. Затем Фет стал переводить других римских поэтов. Работа эта была необычайно интенсивной и дала исключительные результаты. В последние семь лет жизни Фет выпустил в свет «Сатиры» Ювенала, «Стихотворения» Катулла, «Элегии» Тибулла, «Превращения» Овидия, «Элегии» Проперция, «Энеиду» Вергилия, «Сатиры» Персия, «Горшок» Плавта, «Эпиграммы» Марциала, «Скорби» Овидия. К труду перевода почти всей римской поэзии (за который он был избран членом-корреспондентом Академии наук) Фет был хорошо подготовлен классической средней и филологической высшей школой. Всю жизнь он любил римскую поэзию. Стремление приобщить русскую интеллигенцию к античной культуре было тесно связано с эстетическими взглядами Фета. Древние классики были в его глазах представителями той «вечной красоты», которая противопоставлялась им современному искусству, искаженному и униженному «злободневностью» и «тенденциозностью». Какова ценность переводов Фета — об этом рецензенты высказывались по-разному. В вечном споре двух направлений переводческой деятельности, одно из которых считает главным достоинством перевода точность, а другое — художественность, Фет был безоговорочным сторонником первого направления. «В своих переводах, — пишет Фет Полонскому, — я постоянно смотрю на себя как на ковер, по которому в новый язык въезжает триумфальная колесница оригинала, которого я улучшать — ни-ни».* Он действительно достигает в своих переводах необыкновенной точности передачи смысла — иногда за счет синтаксической неуклюжести и стилистической какофонии, которые так жестоко были высмеяны в статье «Современника» о переводе «Юлия Цезаря». (*Письмо от 23 января 1888 г.) В 1890 г. появились два толстых тома мемуаров Фета «Мои воспоминания», а в 1893 г. — посмертно — третий том: «Ранние годы моей жизни». Свои книги Фет издавал сам; при его продуктивности он оказывался занятым почти непрерывной издательской деятельностью, тем более что некоторые переводы переиздавались. Возвращение к литературной работе, к участию в литературной жизни, изменение общественного климата, само переселение из деревни в Москву — в значительной мере вывели Фета из прежней изоляции. Литературные занятия сближают его с филологами-классиками, философами, молодыми поэтами. Возобновляется дружба молодости с Я. П. Полонским. В конце 70-х годов Фет сближается с философом-идеалистом и литературным критиком H. H. Страховым, который стал главным его литературным советчиком, заменив в этом качестве Тургенева. С Львом Толстым, пережившим кардинальный идейный перелом, отношения становятся заметно холоднее. «Где тот жгучий интерес взаимного ауканья?» — пишет Фет об этих отношениях Страхову в 1883 г., а в 1891 г. пишет К. Р.: «Беседа с могучим Толстым для меня всегда многозначительна, но, расходясь в самом корне мировоззрения, мы очень хорошо понимаем, что я, например, одет в черном и руки у меня в чернилах, а он в белом и руки в мелу. Поэтому мы ухитряемся обнимать друг друга, не прикасаясь пальцами, марающими приятеля».* (*Письмо от 27 мая 1891 г.) Фет достиг тех жизненных целей, за которые бился с молодых лет до старости. Но покоя и удовлетворения не было. Чувства спокойной удовлетворенности Фет вообще не знал. Тургенев писал о нем И. П. Борисову: «Я не знаю человека, который мог бы сравниться с ним в умении хандрить».* И. П. Борисов со своей стороны постоянно описывает Тургеневу мучительный характер Фета, подверженного приступам тоски, раздражения и отчаяния: «И чем плач его слышится сильнее, тем лучше для него. Без этого нет ему и жизни. Окружите его всевозможными довольствами и со всех сторон безмятежным покоем — и он тотчас умрет и морально, и физически».** Комментатор писем Борисова E. M. Хмелевская основательно замечает: «Резкие переходы от кипучей энергии к полному упадку сил, приступы тоски и меланхолии, по временам мучившие Фета, очевидно, являлись признаками психического недуга, унаследованного им от больной матери».*** (*Письмо от 31 января 1870 г. // Т у p г е н е в И. С. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 8. С. 184. **Письмо от 25 декабря 1861 г. Тургеневский сборник. III. С. 355. ***Тургеневский сборник. V. Л., 1969. С. 502.) Социальное положение Фета формально было теперь таким, какого он желал. Но жестоко раненное смолоду самолюбие не удовлетворялось достигнутым и требовало все новых компенсаций. Крупной компенсацией была для Фета возникшая в 1886 г. дружба с великим князем Константином Константиновичем, писавшим посредственные стихи под инициалами К. Р. Письма Фета к К. Р. — психологически любопытные документы. Молодой поэт хочет встать к Фету в отношения ученика к учителю — Фет не сходит с позиции «вернопреданности» «августейшему поэту». «Милостиво», «изволили», «осчастливили» — такова лексика его писем к К. Р. Он неумеренно расхваливает стихи К. Р., — может быть, даже искренно; быть может, «письмо с короной золотой» настолько дурманило Фета, что «августейшие» стихи казались ему прекрасными. Фет написал Константину Константиновичу и его жене много поздравительных, благодарственных и тому подобных стихов. Через Константина Константиновича он получил возможность поздравлять его сестру — греческую королеву, дочь его сестры, мужа этой дочери — великого князя Павла Александровича. Эти стихи Фет включал в свои сборники. Он, очевидно, мечтал о сближении с царским двором. Открылся путь и к этому. В современной Фету критике его имя обычно сближалось с именем Майкова. Майков был тоже человеком реакционных воззрений, но вел себя осторожнее и никогда не был отчужден от литературы. Поэзия его была понятной, солидной, никого не эпатировала. Гораздо менее талантливый, чем Фет, Майков пользовался гораздо большей популярностью, считался в консервативных кругах лучшим поэтом своего времени и преемником Пушкина. С юных лет совмещая поэзию со службой (главным образом в цензурном ведомстве), он еще не старым дослужился до «генеральского» чина действительного статского советника, а в 1888 г., к 50-летнему юбилею литературной деятельности, был награжден чином тайного советника. Фет буквально заболел желанием также получить какое-то отличие к литературному юбилею. Не служа, он не мог претендовать на высокий чин, но его больше устраивало получить придворное звание камергера. По малому его чину это оказывалось делом трудным. Но, пустив в ход приобретенные в жизни связи, Фет добился своего. В нетерпении он указал датой своего юбилея 1889 г., хотя начал печататься в 1840 г., а не в 1839-м. Больной старик, еле двигающийся от удушья, мучит себя дворцовыми приемами, сидит из-за них в городе в летнюю жару, тешится своим званием, являясь в камергерском мундире всюду — куда следует и куда явно не следует.* (*«Б. Я. Полонский рассказывал мне, — пишет Ю. А. Никольский,— сколько детской радости было в старике Фете, когда он Бог знает к чему разодевался в полный камергерский мундир в своей деревенской глуши» (Никольский Ю. А. История одной дружбы. Фет и Полонский//Русская мысль. 1917. № 5. С. 127).) Друзья поздних лет жизни Фета отнюдь не были людьми радикальных взглядов, но его социальное поведение они считали постыдным. Полонский осторожно пытается разъяснить Фету непристойность таких выражений, как «Я робко за тобой пою», в стихах Фета Константину Константиновичу.* Страхов после получения Фетом камергерства пишет Толстому: «Я вам пожалуюсь на Фета, который так испортил себя в моих глазах, да и не в моих одних».** (*Письмо от 7 декабря 1890 г. (Архив Пушкинского Дома). **Письмо от 13 апреля 1889 г. // Толстой Л. Н. и Страхов H. H. Переписка. СПб., 1914. Толстовский музей. Т. 2. С. 379.) А Фета не удовлетворяет классовое сознание и идейные позиции его теперешних друзей. 23 января 1888 г. он пишет С. А. Толстой: «Окруженный небольшим числом европейски образованных людей, назову Коршей — отца и сына, Грота — отца и сына, Соловьева — отца и сына, Страхова, я много раз пытался передать им то, что мне хотелось сказать, но каждый раз убеждался, что они не понимают меня, не потому, чтобы были неспособны к пониманию по умственному развитию, а потому, что <...> не поместные дворяне». В письме Фет сетует на переход культурной гегемонии от дворян к разночинцам и на классовую слепоту дворян-помещиков, которые «и не подозревают, что все, что подается им из враждебного лагеря, клонится к скорейшему их истреблению». В конце XIX в. не было другого крупного русского писателя, который так откровенно, как Фет, исповедовал бы убеждения «дикого помещика», — можно сказать, выпячивал их с таким юродством. Он негодует на дворянство за освобождение крестьян.* Он уверяет, что только дворяне одарены подлинным художественным талантом.** Он протестует против допущения к высшему образованию людей из низших слоев общества*** и утверждает, что университетское образование — источник политического разврата. А. П. Чехов записал в своем дневнике: «Мой сосед В. Н. Семенкович рассказывал мне, что его дядя Фет-Шеншин, известный лирик, проезжая по Моховой, опускал в карете окно и плевал на университет. Харкнет и плюнет: тьфу! Кучер так привык к этому, что всякий раз, проезжая мимо университета, останавливался».**** (*«Оно <...> во имя непрожеванных чужих революционных учений явилось собственным доносчиком, обличителем и отщепенцем. И вот на основании этих же доносов те же самые руки ворвались в народную утробу и насильно порвали историческую пуповину, связывавшую два основных сословия, стоявших до той минуты горою друг за друга...» (Письмо Я. П. Полонскому от 10 января 1892 г.). **«Не потому ли муза нашей поэзии завоевала всемирное уважение, а нашей живописи никто знать не хочет, что первая посещает высшее сословие, а пластическая муза кого попало» (Письмо К. Р. от 24 августа 1890 г.). ***«К чему это неустанное накачивание на умственную вершину государственной башни всех подонков...» (Фет А. Где первоначальный источник нашего нигилизма//Русское обозрение. 1901. Вып. I. С. 193). ****Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. М., 1944-1951. Т. 12. С. 332.) Перед нами прямо-таки плакатный реакционер-помещик, яростный борец за интересы своего класса. Однако плакат выполнен в тонах гротеска. Гротескно, что призванность к поэзии одного лишь дворянства декларирует поэт, добывший дворянство обманом, что крепостное право оплакивает землевладелец, самую возможность стать помещиком получивший лишь благодаря отмене крепостного права, что против высшего образования для «подонков» протестует человек, стоявший в студенческие годы на очень невысокой ступени социальной лестницы. В яростном максимализме Фета сказывалась не только ярко выраженная у него любовь к крайностям, к эпатажу, к запальчивым парадоксам и «острым углам». Здесь прежде всего сказалось страстное стремление убедить себя и других в том, что он подлинный дворянин, «трехсотлетний Шеншин». Среди газетных публицистов той поры были, конечно, такие, которые могли сравняться с Фетом в реакционности. Но в них Фета раздражали недальновидность и казенный оптимизм. В последний год жизни он пишет К. Р.: «Я не согласен с Говорухой* касательно вымирания у нас революционной жилки. Конечно, я могу надеяться, что не доживу до печальных результатов такого направления, но грустно и неблагородно думать, что „apres nous le deluge"».** (*Ю. Н. Говоруха-Отрок — публицист «Московских ведомостей». **«После нас хоть потоп» (фр.) (Письмо от 10 января 1892 г.).) Бодрости, которую другим реакционерам давало сознание того, что у власти их люди, их класс, их направление, — такой бодрости у Фета и следа не было. Его гимны дворянству относятся только к прошлому, в настоящем же дворянство в его глазах — деградирующий и обреченный класс. В цитированном выше письме к С. А. Толстой от 28 января 1888 г. Фет называет современных помещиков дикарями и, жалуясь на невозможность появления журнала поместно-дворянского направления, пишет: «У дикарей не только нет собственного журнала, как, например, даже у собачьих врачей, ветеринаров, но такой журнал даже не мыслим, ибо требует во главе своей настоящего помещика-земледельца. Так, мы знаем какого-то грамотного елецкого хлебного торговца, но едва ли найдется грамотный помещик-земледелец, а если бы и нашелся, то его бы никто не стал читать...». Не радует Фета и развитие поэзии, хотя его направление как будто побеждает. Он и здесь видит одну деградацию. «Знаешь ли, что меня отталкивает от стихов? — пишет он Полонскому 11 августа 1889 г. — Это мои подражатели, которым нет числа; и подражают они по-видимому весьма хорошо, так что разве литературный кассир разберет фальшивую ассигнацию». Фета давно терзали болезни. Хроническое воспаление век стало препятствовать работе. Пришлось нанять секретаршу, которая читала Фету и писала под его диктовку. Крайне усилилась одышка, мучившая Фета еще смолоду. Свое последнее стихотворение он начал словами:
Когда дыханье множит муки И было б сладко не дышать...
21 ноября 1892 г. Фет, очень ослабевший после тяжелого бронхита, попросил жену съездить к врачу и купить в магазине шампанского. По рассказу секретарши Фета, сообщенному ею двум биографам поэта, Б. А. Садовскому и В. С. Федине, Фет продиктовал ей,, по отъезде жены, следующую записку (показанную ею Садовскому): «Не понимаю сознательного приумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному». Подписавшись под запиской и поставив дату, Фет взял со стола стилет, служивший ему разрезальным ножиком. Секретарша вырвала у него нож, порезав себе руку. Тогда Фет пустился быстро бежать по комнатам в столовую и попытался открыть шифоньерку, в которой лежали столовые ножи, но упал на стул и умер от разрыва сердца. Вызвавший спор у биографов вопрос о том, считать ли Фета самоубийцей, представляется мне малосущественным.* (*Садовской Б. Ледоход: Статьи и заметки. С. 81; Федина В. С. А. А. Фет (Шеншин): Материалы к характеристике. С. 51-53.)
7
Мемуаристы говорят о том, что в Фете поражала «прозаичность». «В нем было что-то жесткое и, как ни странно это сказать, было мало поэтического. Зато чувствовался ум и здравый смысл».* «И наружностью, и разговорами он так мало походил на поэта <...>. Говорил он больше о предметах практических, сухих...».** «Я никогда не замечала в нем проявления участия к другому и желания узнать, что думает и чувствует чужая душа. В нем не было той драгоценной Божьей искры, которая без обмана идет прямо в сердце...».*** (*Толстой С. Л. Очерки былого. С. 336. **Оболенская-Толстая Е. В. Моя мать и Лев Николаевич //.Октябрь. 1928. № 9—10. С. 232. ***Т. А. Кузминская об А. А. Фете. С. 171.) Это всё отзывы людей из круга Льва Толстого, дружбой которого Фет особенно дорожил и гордился, к жене которого относился, судя по мемуарам и письмам, с нежностью, близкой к влюбленности. В доме Толстых Фет, естественно, старался быть интересным и приятным. Последнее из приведенных высказываний принадлежит сестре жены Толстого, которой Фет посвятил знаменитые строки:
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
Все это придает цитированным характеристикам особый вес. Можно привести и другие аналогичные характеристики из мемуаров и писем, рисующие образ человека эгоистичного, эгоцентричного, энергичного, практичного... Но эти источники (в том числе обширные мемуары самого Фета) не дают понять, как мог в этом человеке бить ключ такого сильного, такого подлинного лиризма. При такой плоской жизни какими же душевными движениями стимулировалось его творчество, какими переживаниями оно питалось? У Фета было достаточно вкуса, чтобы не считать поэтичной и красивой свою жизнь, отданную погоне за богатством и удовлетворением тривиального честолюбия. Но не надо думать, что Фет когда-нибудь осуждал свою жизнь во имя высших идеалов или хотя бы признавал, что можно было прожить жизнь достойнее и красивее. Нет, свою жизнь он воспринимал как тоскливую и скучную, но считал, что такова жизнь вообще. И до знакомства с Шопенгауэром, и в особенности опираясь на его учение, Фет не уставал твердить, что жизнь вообще низменна, бессмысленна, скучна, что основное ее содержание — страдание, и есть только одна таинственная, непонятная в этом мире скорби и скуки сфера подлинной, чистой радости — сфера красоты, особый мир,
Где бури пролетают мимо, Где дума страстная чиста, — И посвященным только зримо Цветет весна и красота.
(«Какая грусть! Конец аллеи...»)
«Без чувства красоты, — формулирует Фет, — жизнь сводится на кормление гончих в душно-зловонной псарне».* (*Фет А. Из деревни // Русский вестник. 1863. № 1. С. 467.) Поэзии, по Фету, нечем поживиться в «мире скуки и труда»; красоту надо искать не «в мраке жизни вседневной», не «средь жалких нужд земных». Только
За рубежом вседневного удела Хотя на миг отрадно и светло.
(«Все, все мое, что есть и прежде было...)
Странная любовь с детства к поэзии, искусству, красоте и мрачное презрение к жизни едва ли не с тех же лет предопределили сочувствие Фета к учениям, выводившим искусство и красоту за пределы повседневности, в особый мир «чистого созерцания». Такими учениями были в 40-е годы — романтическая философия искусства, еще имевшая тогда широкое распространение и несомненное влияние; в 60-е годы — теория «чистого искусства», проповедуемая авторитетными для Фета критиками Боткиным и Дружининым; позднее — философия Шопенгауэра. Фет особенно любил развивать в беседах и письмах мысль о непроходимой границе между человеком как творцом и тем же человеком во всех других проявлениях его жизненной деятельности. Идея диспаратности «поэта» и «человека» как бы оправдывала «непоэтичность» жизни и характера самого Фета. Он всячески подчеркивал эту идею, стремясь выглядеть то служакой-офицером, то кряжевым помещиком, — ничем не быть в жизни похожим на поэта. Чем более «безумным» считал Фет свое лирическое творчество, тем рациональнее и суше старался он быть и казаться в жизни. В своих мемуарах он декларирует: «Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в сравнении с бессознательным инстинктом (вдохновением), пружины которого для нас скрыты (вечная тема наших горячих споров с Тургеневым), настолько в практической жизни требую разумных оснований, подкрепляемых опытом».* (*Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. С. 40.) Сказанное не нужно понимать так, что в жизни Фет был скучен, плосок или всегда угрюм. Т. А. Кузминская, относившаяся к Фету с видимой антипатией, пишет о первом знакомстве с ним: «Он обедал у нас и поразил нас своим живым юмором, веселым остроумием и своими оригинальными суждениями». Она сообщает еще: «Он был гостеприимен», «...был ли разговорчив? Очень, в особенности если кто умел его вызвать на это. Но Афанасий Афанасьевич умел и молчать. У него было много такту и утонченной манеры держать себя в обществе».* Страхов пишет, что Фет «был неистощим в речах, исполненных блеска и парадоксов».** (*Т. А. Кузминская об А. А. Фете. С. 171, 172, 173. **Страхов H. H. А. А. Фет: Биографический очерк. С. XXXVI.) Некрасов писал Тургеневу 24 мая 1856 г.: «...очень худо жить. Я-таки хандрю. Фет еще выручает иногда бесконечным и пленительным враньем, к которому он так способен. Только не мешай ему, — такого наговорит, что любо слушать».* (*Hекpасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 275.) Фет постоянно пропагандировал автономность искусства, его свободу от «будничной» логики. «Художественные истины, — писал он, — имеют весьма мало — чтобы не сказать, не имеют ничего — общего с другими истинами».* (*Фет А. По поводу статуи г. Иванова на выставке Общества любителей художеств. С. 79.) Отчасти пропаганда Фета имела целью защиту права искусства на творческое преображение действительности, борьбу против требования иллюстративности, предъявляемого искусству вовсе не одними ненавистными Фету демократами. Упомянув в своих мемуарах об обеде у откупщика Кокорева, за которым хозяин произнес речь «о добровольной помощи со стороны купечества к выкупу крестьянских усадеб», Фет рассказывает: «Помню, с каким воодушевлением подошел ко мне M. H. Катков и сказал: „Вот бы вам вашим пером иллюстрировать это событие". Я не отвечал ни слова, не чувствуя в себе никаких сил иллюстрировать какие бы то ни было события».* (*Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. С. 225.) В последний год жизни Фет пишет: «Если бы желающие во что бы то ни стало осудить нас как поэта сказали, что наши стихотворения гроша не стоят, потому что в них одна неправда, ибо мы не способны ни взлететь ракетой на воздух, ни уносить кого-либо на ковре-самолете* и т. д., то против такой истины мы не нашли бы ни малейшего возражения, но привели бы в свое оправдание нечто совершенно другое. Для передачи своих мыслей разум человеческий довольствуется разговорною и быстрою речью, причем всякое пение является уже излишним украшением, овладевающим под конец делом взаимного общения до того, что, упраздняя первобытный центр тяжести, состоявший в передаче мысли, создает новый центр для передачи чувств. Эта волшебная, но настоятельная замена одного другим происходит непрестанно в жизни не только человека, но даже певчих птиц... Реальность песни заключается не в истине высказываемых мыслей, а в истине выражаемого чувства. Если песня бьет по сердечной струне слушателя, то она истинна и права. В противном случае она ненужная парадная форма будничной мысли».** (*Фет намекает на свои стихотворения «Ракета» и «Люби меня! Как только твой покорный...». **Фет А. Ответ «Новому времени» // Московские ведомости. 1891. 1 ноября.) H. H. Страхов вспоминает о Фете: «Он говорил, что поэзия и действительность не имеют между собою ничего общего, что как человек он — одно дело, а как поэт — другое. По своей любви к резким и парадоксальным выражениям, которыми постоянно блестел его разговор, он доводил эту мысль даже до всей ее крайности; он говорил, что поэзия есть ложь и что поэт, который с первого же слова не начинает лгать без оглядки, никуда не годится».* (*Страхов Н. Н. Заметки о Фете//Ф е т А. А. Полное собрание стихотворений. Т. 1. С. XLVIII.) Этими «крайностями» Фет щеголяет и в письмах: «В нашем деле истинная чепуха и есть истинная правда»;* «Художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует»;** «Моя муза не лепечет ничего, кроме нелепостей»,*** и т. п. (*Письмо Я. П. Полонскому от 23 января 1888 г. **Там же. ***Письмо Я. П. Полонскому от 21 ноября 1891 г.) Такими парадоксами Фет реагировал на вечные обвинения его поэзии на всем протяжении ее развития в непонятности, неопределенности, запутанности, отрывочности, причудливости, бессвязности, бессмысленности. В наше время, после опыта поэзии конца прошлого и всего нашего века, трудно уже понять такое восприятие. Читая критические отзывы современников Фета об отдельных стихотворениях поэта, с трудом представляешь себе, на чем основаны эти приговоры: «...читатель недоумевает, уж не загадка ли какая перед ним, не „Иллюстрация" ли это шутки шутит, помещая на своих столбцах стихотворные ребусы без картинок?»;* «Едва уловляешь мысль, часто весьма поэтическую, в той форме, которую дает ей поэт, а иногда просто спрашиваешь в недоумении: что это такое и что хотел сказать автор?»;** «Стихотворение по недоконченности выражения доведено до крайней странности»;*** «Неопределенность содержания доведена до последней крайности <...>. Что же это наконец такое?»;**** «...стихотворение г. Фета своей отчаянной запутанностью и темнотою превосходит почти все когда-либо написанное в таком роде на российском диалекте!».***** Такие и подобные отзывы даются о стихотворениях, в которых нашему теперешнему сознанию трудно отыскать что-нибудь неясное, как «Пчелы», «Колокольчик», «Жди ясного на завтра дня...», «Последний звук умолк в лесу глухом...» и др. Во всяком случае это резкое восприятие современников указывает на своеобразие Фета и новизну его поэтического метода для русской поэзии. (*Современник. 1863. № 9. Отд. II. С. 83; то же: Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. Т. 5. С. 386. **[Панаев И.] Заметки и размышления Нового поэта по поводу русской журналистики. Август // Современник. 1853. № 9. Отд. VI. С. 60. ***А[лмазов] Б. // Москвитянин. 1854. № 9. С. 28. ****А[лмазов] Б. // Москвитянин. 1854. № 21. С. 41. *****[Дружинин А. В.] Письмо иногороднего подписчика о русской журналистике. XXVIII // Библиотека для чтения. 1852. № 4. Отд. VII. С. 201; то же: Дружинин А. В. Собрание сочинений: В 8 т. СПб., 1865-1867. Т. 6. С. 634.) Поскольку художественное творчество не имеет, по Фету, ничего общего с поступками художника, эстетические принципы никак не связаны с этическими. «Красота сама по себе до того лучезарна и привлекательна, что ни в какой святости не нуждается».* (*Письмо к К. Р. от 12 февраля 1888 г.) Критерии добра и зла необходимы в жизни, но чужды искусству. К художнику Фет обращается с такими словами:
Но если на крылах гордыни Познать дерзаешь ты как Бог, Не заноси же в мир святыни Своих невольничьих тревог.
Пари всезрящий и всесильный, И с незапятнанных высот Добро и зло, как прах могильный, В толпы людские отпадет.
